King's Bounty: Зачарованная любовь - Фелинидский комиссар
Да это же ж-ж-ж-ж… жабодракон.
Это жабодракон, — согласился со мной Слиим.
Распознаю вид — Batrachodraco horridus, или же жабодракон бородавчатый. Предполагаемая масса тела около шести тонн, объём единовременно изрыгаемой кислоты — семь литров, который при должном умении у старых особей…
Лина… заткнись, пожалуйста.
Прерываю проведение информирования, — с лёгкой обидой в голосе отозвалась она.
Никто у меня за спиной даже не закричал — настолько все были… поражены размерами существа. А шкатулка у Феаноры на поясе, меж тем, была холодной.
Боевой режим недоступен, — подтвердила Лина. — Уровень ярости — ноль. Рекомендую отступление.
Было бы куда…
Рекомендация остаётся в силе. Направление не уточняется.
Драться? Даже не смешно. Эта тварина нами всеми закусит и не поморщится. Будь у меня моя магия, и можно было бы рискнуть, но её нет, а в шкатулке ноль ярости. Бежать же по болоту означало гарантированно растерять всю армию, а нести огромные потери совершенно не хотелось ни в первом, ни во втором случае.
А Королеве, если подумать, был нужен только я.
— Хорошо, — сказал я глашатаю так громко, как вообще может это делать лягушка. — Предлагаю сделку: я иду сам, по доброй воле и без пиявок, а моих людей вы не трогаете ни сейчас, ни потом.
Глашатай подумал, снова хлопнул лапой по листу, и жабодракон начал медленно и нехотя опускаться обратно в болото. Да как он вообще там поместился?..
— Нет, — повторила Феанора, но уже не так громко. — Тогда я тебя вытащу.
— Ты меня и недели не знаешь.
— Ничего не знаю.
Спорить с этим было нельзя, так что я и не стал.
— Армия — твоя, — быстро сказал я. — Бертольд тебя слушается, Ансельм тоже. И шкатулку не снимай, что бы ни случилось.
— Знаю. Иди уже, пока они снова эту… штуку не позвали.
И я прыгнул в воду.
* * *Жабы плыли по бокам, держа в лапах гнилушки, тускло светившие под водой. Мы спускались сквозь бурую муть и заросли водорослей.
Слиим?..
Но шкатулка не ответила: она осталась у Феаноры, наверху, и я впервые за четыре месяца узнал, каково это, когда шизофрения в голове наконец замолчала. Никто не докладывал про уровень заряда, не требовал паучка, не гудел про магию и даже не говорил «ха».
Подводный Чертог оказался огромным залом, куда мы проникли через подводный лаз. Своды из переплетённых корней, стены из гладкого ила, тысячи светлячков и гнилушек по стенам и на колоннах из окаменевших стволов. И никакой воды — было влажно, но хотя бы сухо. Тритоны в ракушечных шлемах неподвижно стояли вдоль стен, и повсюду — на кочках-скамьях, на корнях и даже друг на друге — сидели жабы в шляпках и без, и все они смотрели на меня.
В глубине зала, на троне из огромной раковины, сидела Королева — жаба размером с целую телегу, вся бурая, бугристая, в бородавках величиной с кулак, с короной из речного жемчуга, сползавшей набок, и с огромными золотыми глазами, в которых отражался очень маленький я.
— Худенький, — тепло сказала она наконец. — Ну да ничего, откормим.
И меня начали кормить. Этим двор её величества занялся сразу, не дожидаясь утра. Меня посадили в нишу в иловой стене, выстланную мягким мхом, и приставили ко мне няньку — пожилого тритона в кружевном воротнике из ряски, который представился старшим смотрителем женихов и тут же принёс первое блюдо: горку мух на листе кувшинки, аккуратно сложенную пирамидкой.
— Я не… я не буду.
— Её величество желает, — произнёс тритон, — чтобы жених был в теле, господин, и я бы на вашем месте не спорил. Прежние тоже начинали с «не буду».
— Всё равно не буду.
Тритон вздохнул с усталостью того, кто видел всё это уже множество раз, и оставил мух на краю ниши.
Продержался я до второй смены караула тритонов. Потом язык выстрелил вперёд сам собой. Вкусно, мать его — и это хуже всего.
— Вы у нас седьмой, господин жених, — сказал тритон, забирая пустой лист, без злобы и даже с каким-то сочувствием. — Прежние там.
Там оказался пруд в отдельном гроте, освещённом гнилушками. В нём сидели шесть обычных зелёных упитанных лягушек и пели — негромко, но слаженно, на шесть голосов, что-то протяжное и бесконечно грустное.
— Кто они?
— Мужья её величества, только прежние. Прижились.
* * *На второй день смотритель женихов торжественно объявил, что её величество желает показать жениху свадебные дары.
Дары хранились в гроте за тронным залом, и тут моё кладоискательское сердце, пусть и ставшее лягушачьим, пропустило удар. За сотни лет в Топи нападало всё, что тонет: ржавые мечи и дырявые шлемы, колесо от телеги, гномья секира с рунами, сундуки, утонувшие вместе с купцами, и золото — кучами, насыпью, позеленевшее и вперемешку с ракушками, а в углу, на плоском камне, лежала корона какого-то давно забытого короля.
— Её величество жалует жениху, — с гордостью сказал смотритель, проследив за моим взглядом. — По обычаю Топей всё, что в этой горнице, отходит мужу. Вы, господин, первый, кому она это показывает.
— Почему я?
— Вы же пришли сами, господин, по доброй воле. До вас такого не случалось.
— А прежним мужьям что досталось?
— Долгая жизнь в сытости, господин.
Как трогательно — я сейчас расплачусь.
Вечером, или тем, что тут считалось вечером, тритон принёс новую пирамидку мух и сообщил, что до полнолуния, когда и сыграем свадьбу, остались сутки. Мух я съел сразу, даже уже и не споря, после чего вернулся в свою нишу под затихающее пение хора из соседнего грота.
Дела были так себе.
* * *А на третью ночь меня повезли наверх. Свадьбы в Моршанских топях, как объяснил тритон, играют под луной, поэтому у её величества имелась Лунная кочка — круглый плоский остров посреди трясины, поросший осокой, и с древним каменным кругом посередине.
Меня посадили в плетёную клетку из ивовых прутьев, и водрузили на плоский камень в центре круга, на всеобщее обозрение, а рядом, на осоке, свалили свадебные дары: позеленевшее золото поверх