Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

за чем последовал «крестовый поход четырнадцати государств». Одна только угроза интервенции глубоко повлияла на российскую ситуацию. После революции старые правящие классы находились в состоянии полной подавленности, в ужасе от сознания того, какая пропасть отделила их от народа. Им не хватало организованности и веры в свое дело, их раздирали противоречия, они были не способны составить какой-либо план действий³⁵¹. Обещанная интервенция вселила храбрость в их сердца. Только после того, как Антанта сдержала обещание, после того, как британские, французские и американские офицеры появились в штабах белогвардейских генералов, а первые иностранные пушки и боеприпасы достигли русских берегов, начали пополняться ряды Белой гвардии и Гражданская война разгорелась в полную силу. Большевики считали, что парализовать интервенцию может только сильное революционное брожение за границей. Они были вынуждены переносить борьбу во вражеский лагерь, тем более что они сами неоднократно утверждали, что европейские правящие классы не примирятся с русской революцией и что революция в целях самосохранения должна пойти в атаку на капиталистический строй Европы, который так или иначе вот-вот рухнет под ударами европейских рабочих. Пророчество наполовину сбылось: правящие классы стран Антанты действительно объявили войну большевизму; и в отдельные моменты казалось, что и вторая половина пророчества, предвещавшая восстание европейского пролетариата, близка к осуществлению.

С ноября 1918 года Германию и большую часть Центральной Европы сотрясали революционные спазмы. В Берлине, Вене и Варшаве бок о бок с социал-демократическими правительствами существовали Советы рабочих депутатов. Большевики, глядя на происходящее сквозь призму своего недавнего опыта, видели в этом точное воспроизведение «двоевластия», возникшего в России в результате Февральской революции. Они рассуждали о «немецком Феврале» и ждали быстрого распада двоевластия, подъема к власти Советов рабочих депутатов и «немецкого Октября».

Весьма наивно было считать, что история может так скоро и с такой точностью повторяться в стране за страной. Однако механика всех классических народных революций имеет много общих черт. Все начинаются с частичного крушения существующей системы управления, все проходят через промежуточную стадию двоевластия, и во всех консервативные, умеренные и примиренческие партии, будучи не в состоянии договориться друг с другом, по очереди исчерпывают и дискредитируют себя. Большевики рассчитывали, что именно так все и произойдет в других странах. Их расчеты были ошибочны не только в определении сроков революционных событий, но и в самом своем основании: в том допущении, что европейский капитализм дошел до последней черты. Они слишком недооценивали его живучесть, приспособляемость и его влияние на верноподданнические чувства рабочего класса. Революционное брожение набрало в Европе достаточную силу, чтобы меньшинство пролетариата решилось последовать за большевиками. Остальные же старались заставить имущие классы и правительство пойти на реформы. Но, даже выказывая сочувствие к русской революции, они не желали вставать на революционный путь, ведущий к гражданской войне, и жертвовать на этом пути уровнем жизни, личной безопасностью и реформами, уже осуществленными и теми, которых они надеялись добиться.

Историческая трагедия большевизма в его героический период состояла в том, что он не просто отказывался примириться с этим фактом, но даже не допускал подобной мысли. Большевистские вожди видели в относительном консерватизме европейского рабочего класса обманчивую видимость политики, под которой пульсируют революционные порывы пролетариата. Нужно только пробиться сквозь тонкий верхний слой и освободить скрытую антикапиталистическую энергию. Подобное представление об окружающем мире основывалось на чем-то большем, чем неверная политическая оценка. В нем отражалась психологическая неспособность раннего большевизма признать свое одиночество в мире, неспособность, общая для всех вождей революции, но ни в ком другом она не проявилась столь же сильно и полно, как в Троцком. Инстинктивный страх изоляции пронизывал все его существо, его разум и душу. Ни одному из большевистских лидеров еще не приходила в голову идея «построения социализма в отдельно взятой стране». Но для Троцкого изоляция была слишком чудовищным кошмаром, чтобы даже задумываться о ней, ибо это значило, что первую и до сих пор единственную попытку построить социализм придется делать в наихудших возможных условиях, не обладая ни преимуществами международного разделения труда, ни обогащающим влиянием давних и сложных культурных традиций, в ситуации столь подавляющей материальной и культурной нищеты, примитивности и неразвитости, что она могла исказить или извратить самую форму борьбы за социализм. Рано или поздно страх перед изоляцией должен был столкнуться с реальностью, и это должно было заставить большевизм судорожно бороться с собственными представлениями о мире.

После Бреста, когда эта дилемма впервые поколебала его внутреннюю уверенность, Троцкий нашел для себя некое спасение в геркулесовых подвигах Гражданской войны. На некоторое время его ужас перед изоляцией трансформировался в яростные вспышки веры в неминуемое распространение революции. В январе 1919 года, когда улицы Берлина перегородили баррикады, он писал: «Уже не призрак коммунизма ходит по Европе... коммунизм шествует по Европе во плоти и крови»³⁵². А идеи и надежды буржуазии приняли в его глазах вид полной нереальности. Он увидел нечто призрачное в том, как американский президент Вильсон, «Тартюф на постном квакерском масле, странствует по окровавленной Европе, как высший представитель морали, как мессия американского доллара, карает, милует и устраивает судьбы народов». Европа не может не понять, что ее единственное спасение во всеобщей федерации советских республик, и, как только «советская Германия войдет членом в эту семью», она «месяцем позже или раньше включит в свой состав советскую Италию, советскую Францию»³⁵³.

В первую неделю марта 1919 года в стенах Кремля случилось знаменательное событие. В здании старого императорского суда Ленин открыл съезд примерно четырех десятков делегатов из разных зарубежных левосоциалистических групп. Их приезд был в некотором смысле первой брешью в блокаде. Большинству делегатов пришлось тайком пробираться через границы: некоторым власти помешали выехать, других арестовали по пути. Будучи так долго отрезанными от Запада, большевики жадно слушали доклады делегатов о положении дел за рубежом. Доклады были путаными и противоречивыми, но в конечном итоге, казалось, оправдывали ожидание скорой революции.

Цель конференции была не вполне ясна. Она должна была либо провозгласить основание 3-го Интернационала, либо предварительно подготовить его провозглашение. Большевики склонялись к немедленному основанию нового Интернационала, но сначала хотели выслушать мнение зарубежных делегатов. Самые важные из них, немцы, утверждали, что представленные на конференции группы, кроме российской партии, слишком слабы, чтобы представлять собой полноправный Интернационал. Однако один австрийский делегат, прибывший в разгар дебатов после опасного пути, поразительно описал кипящую революцией Европу и страстно призвал конференцию тотчас же поднять знамя нового Интернационала. Конференция отозвалась на призыв: она провозгласила себя учредительным съездом Коммунистического интернационала. Так, порожденная желанием, вскормленная заблуждением и поддержанная случаем