Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

class="p">«Кое-кто среди вас говорит, что в теперешней гражданской, или малой, войне... военная наука в любом случае не играет роли. Говорю вам, господа военные специалисты, что это совершенно невежественное заявление... Гражданская война с ее высоко подвижными и эластичными фронтами дает огромное поле действия для подлинной инициативы и военного искусства. Задача здесь такая же, как и повсюду: добиться максимального результата при минимальных затратах сил... Именно прошлая [мировая] война... давала сравнительно мало места для искусства стратегии. После того как установился гигантский фронт от бельгийского берега до Швейцарии, война стала автоматической. Стратегическое искусство сошло на нет; все было поставлено на взаимное истощение. Наша война, напротив, была полна подвижности и маневренности, которые позволили проявиться величайшим талантам»³⁷⁸.

В то время как старые генералы не желали усваивать уроки Гражданской войны, молодые часто отказывались усваивать что-либо, кроме этого. Их обуяло честолюбивое стремление создать совершенно новую «пролетарскую военную доктрину». Эта доктрина, как утверждали они, должна отвечать нуждам революционного класса и соответствовать его менталитету: отбросить оборонительную и позиционную войну и отдать предпочтение маневренным операциям и наступлению. Только загнивающие классы, отступающие по всем фронтам, отдают предпочтение обороне. «Пролетарский стиль» войны нравился командирам, вышедшим из рядовых. Его самыми талантливыми проводниками были Тухачевский и Фрунзе. Ворошилов и Буденный тоже считались его приверженцами. У Тухачевского наступательная доктрина логично дополняла доктрину «революции извне», и, отстаивая обе, он оставался в пределах наполеоновской традиции. Однако, так как он придерживался более современных взглядов, чем его коллеги, ему представлялось, что в будущей наступательной войне будут массированно применяться бронетанковые соединения, координирующие действия с воздушными силами. (Кроме того, он дал начало парашютным войскам, которые, по его мысли, следовало использовать в тылу противника, в районах, объятых гражданской войной.)

Возражения Троцкого против этой концепции, быть может, являются самым поучительным фрагментом его военных сочинений. Он отверг понятие «пролетарской стратегии», так же как в других областях отбросил понятия «пролетарской культуры» и «пролетарской литературы». «Война опирается на многие науки, но война не есть наука, — война есть практическое искусство, уменье... ремесло жестокое, кровавое... Каким же образом можно приемы военного ремесла или искусства строить при помощи марксистского метода? Это то же самое, что строить при помощи марксизма теорию архитектуры или ветеринарный учебник»³⁷⁹. Он протестовал, часто с едкой издевкой, против отношения к марксистской диалектике как к философскому камню и требовал уважать определенную преемственность опыта и культурных традиций. Он видел в «пролетарских» новациях прикрытие для интеллектуальной неразвитости и самомнения. Он постоянно обращал внимание своих слушателей на варварскую бедность, неотесанность и неопрятность Красной армии. Ослабить их могли только усердная работа и внимание к мелочам, от которых русские слишком часто пытались сбежать в отвлеченные теории.

Сторонники «пролетарской» наступательной доктрины теоретизировали на основании собственного опыта, полученного в ходе Гражданской войны, где преобладали быстрые маневры. Троцкий считал, что достоинству маневренности, якобы свойственному исключительно пролетариату, Красная армия научилась у Белой гвардии, так же как Белая гвардия заимствовала у Красной армии методы пропаганды. Белые и красные стали перенимать друг у друга тактику боевых действий: «В результате длительной Гражданской войны военные методы обоих лагерей сближаются»³⁸⁰. Сам Троцкий издал свой знаменитый приказ «Пролетарий, на коня!», послуживший сигналом к созданию кавалерии Буденного, только в разгар деникинского наступления, когда белая кавалерия под началом Мамонтова угрожала прорваться в тыл большевиков глубокими и молниеносными вылазками за линию фронта³⁸¹.

Но высокая подвижность, характерная для Гражданской войны, соответствовала (по Троцкому) примитивным условиям обширных малонаселенных районов, где велись военные действия. Он сравнивал характерные особенности Гражданской войны в Северной Америке и в России. И там и тут противоборствующие силы действовали на территориях с низкой плотностью населения, чрезвычайно редкими коммуникациями и скудными транспортными средствами. И там и тут с большим размахом проявила себя кавалерия. И там и тут южане и офицеры традиционно были кавалеристами, и армиям северян и большевиков пришлось вырывать у противника инициативу и формировать собственную кавалерию. Из этого не следовало, что высокая мобильность была присуща гражданской войне в целом. На Шельде, Сене или Темзе гражданская война имела бы более позиционный характер, чем в степях или прериях³⁸².

Гражданская война в России приобрела псевдонаполеоновский характер из-за низкого уровня цивилизации в стране. Но, утверждал Троцкий, было бы глупостью и пренебрежением к истории пытаться приспособить наполеоновскую доктрину для Красной армии, как это хотел сделать Тухачевский. Троцкий резко противопоставлял положение революционной Франции в Европе положению революционной России. В начале XIX века Франция была самой цивилизованной и технически передовой страной континента — это дало Наполеону возможность избрать наступательную стратегию. Россия в техническом смысле была одной из самых отсталых стран Европы, и наполеоновская стратегия никак не была связана с ее общественным и военным потенциалом. Он указывал, что французский Генштаб (особенно маршал Фош) напрасно развивал наполеоновскую стратегию в мировой войне — положение Франции в Европе не позволяло применять ее в 1914—1918 годах. Троцкий высмеивал и новую «пролетарскую доктрину», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась всего лишь плагиатом французских довоенных учебников.

Попытки определить «сущность» войны в целом и пролетарской войны в частности были, по мнению Троцкого, метафизическим доктринерством³⁸³. Он доказывал необходимость определенного эклектизма в военной теории. «В практических искусствах, — цитировал он Клаузевица, — не надо слишком высоко поднимать цветы и листья теории — нужно держать их поближе к почве опыта». Он давал компетентную высокую оценку эмпирическим методам английских империалистов, которые «думают веками и континентами», и пренебрежительно отзывался о немецких эпигонах Клаузевица. Ни одно из «национальных» военных учений не владело истиной в последней инстанции. Каждая школа только отражала временные условия существования страны. Английская теория равновесия сил и морского превосходства, осторожная военная мысль бисмарковской Германии, которая шла рука об руку с дипломатической агрессией, чисто наступательная доктрина позднего немецкого империализма, которая, поддавшись собственной инерции, отбросила всякую осторожность, бонапартистская наступательная доктрина довоенной Франции (и, можно прибавить, реакция на нее в виде линии Мажино перед 1940 годом) — все эти учения являли собой теоретическое осложнение отдельных моментов и аспектов военного опыта. Марксистский образ мыслей не приемлет любое военное доктринерство. «Только предатель может отрицать наступление; только простак может сводить к нему всю стратегию»³⁸⁴.

Эти статьи и речи содержат примечательные идеи и образцы предвидения, не принятые во внимание в ходе споров. Приведем лишь несколько примеров. Рассуждая о стратегии будущей мировой войны почти за двадцать лет до ее начала, Троцкий