Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

У молодого марксиста подобная позиция обычно является симптомом внутренней неуверенности: он еще не принял новую философию всем существом, и принципы, которые он исповедует, в какой-то мере остаются внешними для его мыслей, и оттого он относит себя к историческим материалистам скорее по долгу, чем по внутреннему убеждению. Чем яростнее он осуждает все, что, по его понятиям, противоречит плохо усвоенной идеологии, тем спокойнее его совесть, тем удовлетвореннее чувство долга. Таким образом, то, что молодого Бронштейна, как ни странно, не терзало сектантски понятое чувство долга, свидетельствует о том, как близко и как уверенно он принял марксистский образ мыслей. Как правило, он щедро отдавал дань таланту или гению писателя, чьи идеи были далеки или прямо противоположны социалистическому учению. Он поступал так не только из чувства справедливости, но и из убеждения, что «в настоящее время, когда человеческая мысль обладает таким колоссальным, неисчерпаемым в своем разнообразии наследственным и благоприобретенным достоянием, серьезное ценное новое слово можно сказать, лишь став на плечи своих великих предшественников». Двадцатиоднолетний автор подчеркивал, что революционный социализм не отрицает великие культурные традиции, но является их окончательным осуществлением, что он отвергает лишь консервативное и общепринятое понимание этих традиций. Он не боялся того, что социалистические и несоциалистические взгляды могут частично или полностью совпасть, и был готов признать, что некое ядро или зерно правды есть и в концепции, которую в целом он отвергает²⁶.

Его первое литературное эссе — критический некролог Ницше — вышло частями в нескольких выпусках «Восточного обозрения» за декабрь 1900 года, через один-два месяца после приезда в Сибирь. Едва ли он мог выбрать предмет более затруднительный, чем сочинения известного своей ненавистью к социализму Ницше, чей культ сверхчеловека не мог не быть антипатичен социалисту. Бронштейн начал эссе с извинения за его критическую суть: «Мы можем и должны беспристрастно относиться к личности наших общественных противников, отдавая... должную дань их искренности и прочим индивидуальным добродетелям Но противник — искренний он или неискренний, живой или мертвый — все же противник, особливо литератор, в своих трудах живущий даже после своей смерти». Он показал, как идея сверхчеловека выросла из традиционной буржуазной морали и как она противостоит этой морали. Ницше, утверждал он, обобщил и довел до логического или, скорее, нелогического конца презрение к массам, которое глубоко укоренилось в обычном образе мысли буржуазии. Чтобы доказать этот тезис, критик наглядно показал, что многие взгляды Ницше либо в форме намеков, либо напрямик высказаны в сочинениях Герберта Спенсера, этого типичного философа и социолога викторианского мещанства. Идея сверхчеловека противостоит буржуазной морали только в той степени, в какой крайность противостоит норме. Аморальный сверхчеловек находится в таком же отношении к добродетельному мещанину, в каком средневековый рыцарь-разбойник (со своим принципом «Rauben ist keine Schande, das tuhn die Besten im Lande»²⁷) находится к феодалу. Идеалом Ницше был жадный буржуа, освобожденный от самодисциплины и лишенный притворства. Несмотря на это, социалист может только восхищаться, сколь блестяще и оригинально Ницше показал, как неустойчивы повседневные нравственные убеждения среднего класса.

К этой теме Бронштейн вернулся в очерке об Ибсене, в котором видел бессмертного художника в ссоре с притворным моралистом. «История европейского общественного сознания никогда не забудет тех пощечин, тех поистине славных пощечин, которые Ибсен нанес чисто вымытой, хорошо причесанной и блещущей самодовольством мещанской физиономии». Во «Враге народа», например, Ибсен показал, как незаметно, не применяя никакого насилия, буржуазная демократия изгоняет и уничтожает инакомыслящего («не хуже, чем если бы сослать его в Сибирь»). Но социалист не может одобрить позицию героя Ибсена, в которой есть что-то от взглядов сверхчеловека, его недоверие к людям и презрение к власти большинства. Народ, большинство — соглашается социалист — не является кладезем всеобъемлющей мудрости: «Если бы «толпа» призывалась для решения вопроса о верности той или иной научной теории, философской системы, то... Ибсен был бы тысячу раз прав... Мнение Дарвина по биологическому вопросу в сто тысяч раз важнее, чем коллективное мнение митинга в сто тысяч человек». «Но совсем другое дело — поле социальной практики, с ее глубоким антагонизмом интересов... В этой области подавление большинством меньшинства, если оно соответствует действительному соотношению общественных сил, а не вызвано временно искусственными мерами, несравненно выше». (Автор и не подозревал, что пятьдесят лет спустя такая практика войдет в обычай на его родине, где на массовых митингах будут осуждать «изменников» биологов или филологов.) Тем не менее, неверие Ибсена в «народ» выражало противостояние художника буржуазному обществу, противостояние, к которому марксисты должны относиться с пониманием и сочувствием, хотя сами они протестуют против этого общества, исходя из иных посылок и иными способами.

Бронштейн, будучи марксистом, недолюбливал искусство ради искусства. «Как бумажный змей, оно может подыматься до таких высот, с которых все земные дела утопают в одном сером безразличии, но, даже витая в царстве облаков, это бедное «свободное» искусство всегда остается привязанным к крепкой бечевке, «земной» конец которой туго зажат в мещанском кулаке»²⁸. «Литература без синтеза, — писал он о другом авторе, — этот признак общественной усталости, вообще характеризует резкопереходные эпохи»²⁹. Поэтому он критически смотрел на модное тогда движение символистов; но не потому, что предпочитал тесные рамки реализма. Напротив. «Художественная литература, каким бы реализмом она ни отличалась, всегда была и поныне остается символической... Задача искусства... не фотографировать действительность во всех ее эмпирических деталях, но уяснить сложное содержание жизни посредством выделения общих типических черт... Каждый художественный тип есть в широком смысле символ, не говоря уже о таких чисто символических образах, как Мефистофель, Фауст, Гамлет, Отелло, в которых нашли художественное воплощение определенные «моменты» человеческой души». Однако символистская школа, утверждал он, пытается возвести разумное средство в ранг самодовлеющей цели и таким образом низводит символ от концентрированного выражения человеческого опыта до способа убежать от этого опыта.

Он испытывал столь же сильный интерес к европейской беллетристике, сколь и отвращение к национальному эгоцентризму официальной и отчасти народнической России. Он поднимал на смех хвастливые заверения славянофилов о том, что им нечему учиться у Запада, что русские люди сами совершили все великие открытия и изобретения — «что может собственных платонов и быстрых разумом невтонов российская земля рождать»³⁰. «Западничество», типичное для всех тогдашних марксистов и либералов, ни в коей мере не подразумевало отречения от российского духовного наследия XIX века — великая литературная традиция России не уходила дальше. Большинство русских мыслителей и литераторов принадлежали к бунтарям, и любой революционер-интеллектуал был проникнут