Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер
В других вождях литературного мятежа: Белинском, Добролюбове и в меньшей степени Герцене — Бронштейна восхищало то, что они отождествляют себя с угнетенными, равнодушны к мирским успехам, нечувствительны к пошлости и чисты в самоотреченных поисках правды. Народник Успенский поднялся над предрассудками и заблуждениями народничества: «Единственный среди многих, мученик собственной бесстрашной мысли, он глядит скорбно-проникновенным взором через головы своих сверстников и единомышленников... в глаза будущему». Белинский, «крестный отец современной русской литературы», утверждал, что «все, что является и успевает с первого раза, встречаемое и провожаемое безусловной похвалой, все это не может быть важным и великим фактом: важно и велико только то, что разделяет мнения и голоса людей, что мужает и растет в борьбе, что утверждается живой победой над живым сопротивлением». В Добролюбове критик ценил крайнюю восприимчивость к любой фальшивой ноте и нетерпимость к пошлости, даже безобидной. Неловко и совестно было Добролюбову выслушивать человека, с азартом рассуждающего о негуманности людоедства или о нечестности клеветы. Сатира Добролюбова, заключал Бронштейн, останется злободневной до тех пор, пока «великий героизм на малые дела будет высоко нести свою голову... а провозглашение первоначатков дешевого либерализма будет считаться общественной заслугой»32.
Сжатое изложение критических статей Бронштейна может в силу неизбежной краткости дать несколько преувеличенное представление о зрелости его сочинений. Его стиль, перегруженный, излишне высокопарный и чересчур остроумный, был все еще юношеским; но суждения в целом отличались зрелостью. Для биографа его статьи тем более ценны чертами самоанализа и автопортрета, которые часто и невольно допускает автор. Однако свое мировоззрение молодой Бронштейн более прямо изложил в обращении к XX веку (написанном в начале 1901 года под заголовком «О пессимизме, оптимизме, XX столетии и многом другом»)33. Там он проанализировал различные виды оптимизма и пессимизма и заявил, что предпочитает придерживаться пессимистических взглядов по отношению к настоящему и оптимистических по отношению к будущему. Бронштейн доказывает, что именно с таким настроем человек открывает новые горизонты для человеческого разума и творит историю. Не однажды этому своеобразному оптимисту приходится бросать вызов святой инквизиции. «Коллективный Торквемада еще не раз уделял ему исключительное внимание». И все-таки он, оптимист, поднимается из пепла и, «по-прежнему страстный, верующий и борющийся, уверенной рукою... стучит в ворота истории». По дороге он встречает обывателя, сильного «своей массою и девственностью своей пошлости, во всеоружии опыта, не переходящего за пределы прилавка, канцелярского стола и двуспальной кровати». На насмешки обывателя с его псевдореалистическим консерватизмом («Нет ничего нового под луной»), оптимист, глядя в будущее, отвечает:
«Dum spiro, spero! Пока дышу — надеюсь!.. Если бы я жил жизнью небесных тел, я бы совершенно безучастно относился к жалкому комку грязи... я бы равно светил и злым и добрым... Но я — человек! И «всемирная история», которая тебе, бесстрастному жрецу науки, бухгалтеру вечности, кажется беспомощной секундой в бюджете времени, для меня — все! И пока дышу — я буду бороться ради будущего, того лучезарного и светлого будущего, когда человек, сильный и прекрасный, овладеет стихийным течением своей истории и направит ее к беспредельным горизонтам красоты, радости, счастья!..
Девятнадцатое столетие, во многом удовлетворившее и в еще большем обманувшее ожидания оптимиста будущего, заставило его главную часть своих надежд перенести на двадцатое столетие. Когда он сталкивался с каким-нибудь возмутительным фактом, он восклицал: как? Накануне двадцатого века?! Когда он развертывал дивные картины гармонического будущего, он помещал их в двадцатом столетии...
И вот — это двадцатое столетие наступило! Что встретило оно у своего порога?
Во Франции — ядовитую пену расовой ненависти; в Австрии — националистическую грызню буржуазных шовинистов; на юге Африки — агонию маленького народа, добиваемого колоссом; на «свободном» острове — торжествующие гимны в честь победоносной алчности джингоистов-биржевиков; драматические «осложнения» на Востоке; мятежные движения голодающих народных масс — в Италии, Болгарии, Румынии... Ненависть и убийства, голод и кровь...
Кажется, будто новый век, этот гигантский пришелец, в самый момент своего появления торопится приговорить оптимиста будущего к абсолютному пессимизму, к гражданской нирване.
— Смерть утопиям! Смерть вере! Смерть любви! Смерть надежде! — гремит ружейными залпами и пушечными раскатами двадцатое столетие. Смирись, жалкий мечтатель! Вот я, твое долгожданное двадцатое столетие, твое «будущее»!..
— Нет! — отвечает непокорный оптимист. — Ты — только настоящее!»
После четырех с половиной лет в тюрьме и ссылке Бронштейну хотелось более широких просторов для действия, чем сибирское поселение. Аетом 1902 года подпольная почта доставила ему экземпляр ленинской работы «Что делать» и подшивку «Искры». Он читал их со смешанными чувствами. В «Искре» блестящие авторы-эмигранты уверенно излагали идеи, которые вызрели у него самого. То, что он в своей глухомани независимо пришел к тем же выводам, конечно же взволновало молодого человека и укрепило его уверенность в собственных силах. И Бронштейн потерял покой: теперь ему невыносимо было видеть грязные и узкие мощеные улочки Верхоленска. Даже дискуссии внутри колонии ссыльных и литературные успехи в «Восточном обозрении» стали наводить на него скуку. Если б только ему добраться до Москвы или Петербурга... а потом, может статься, и до Женевы, Мюнхена или Лондона: — тех политических центров, где ковалось интеллектуальное оружие революции...
Своим нетерпением и тайными планами он поделился с женой. Александра не сомневалась, что ее мужу уготована великая судьба и что в двадцать три года для него наступила пора совершить нечто для вечности. Она уговаривала его бежать из Сибири и тем самым приносила тяжелую жертву. Она только что родила их вторую дочь, и отныне ей предстояло бороться за существование и поднимать детей, не имея ни помощи от мужа, ни надежды на воссоединение с ним. По ее убеждениям, она, как его жена и революционерка, всего лишь выполняла свой долг; и