Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Под действием этих сил Россия вступила в XX век с чрезвычайно слабой городской буржуазией. Сам русский город возник лишь в последние десятилетия. При Петре Великом городские жители составляли всего 3 процента от всего населения. После Наполеоновских войн они составили 4,5 процента, и даже в конце XIX века не превысили 13 процентов. Старый русский город, в отличие от своего европейского аналога, был не средоточием торгово-промышленной жизни, а военно-административной единицей или крепостью (Москва была царской усадьбой). Русский город, подобно городам азиатских деспотий, ничего не производил и играл чисто потребительную роль. Низкий хозяйственный уровень города исключал возможность накопления или общественного разделения труда. Все это создавало и без того труднопреодолимые препятствия для роста цивилизации, возникшие вследствие сурового климата и огромных пространств России. «Когда во второй половине XIX века началось у нас широкое развитие капиталистической индустрии, оно застало не городское ремесло, а главным образом деревенское кустарничество». Парвус проницательно указал, что это обстоятельство имело для революции неизмеримые последствия: Россия не обладала общественным классом, сравнимым с ядром городского населения — ремесленным слоем, который составлял преобладающее население самых революционных кварталов Парижа эпохи Великой революции. Четыре миллиона русских кустарей были разбросаны по сельской местности.

Даже возникновение современной промышленности не смогло заметно укрепить средний класс, ибо российская промышленность поощрялась в основном за счет иностранных займов. В западных странах буржуазия объединилась под знаменем либерализма. В России она главным образом интересовалась безопасностью капиталов, которую, казалось бы, наилучшим образом гарантирует «сильная», то есть абсолютистская, власть. Так, экономическая мощь государственных институтов, численная слабость средних классов, преобладание зарубежного капитала в промышленности, отсутствие буржуазных традиций — все эти факторы, соединившись, привели к тому, что русский буржуазный либерализм умер, не родившись. Однако хотя развитие промышленности и не вызвало значительного роста среднего класса, оно же вывело на первый план пролетариат. Чем больше отставала российская промышленность, тем легче она принимала самые передовые формы организации, которые в ином случае развивались бы медленно и тяжело. Те немногочисленные современные производства, которым обладала Россия, отличались более высокой концентрацией и более внушительными размерами, чем любое западноевропейское и даже американское предприятие. Следовательно, тем более концентрировалась политическая сила российского пролетариата, его способность к самоорганизации и сплоченным действиям.

Подобная расстановка общественных сил влекла за собой радикальные перемены в привычной революционной схеме. История европейских революций знает три вехи: 1789, 1848 и 1905 год. В 1789 году мощная и уверенная французская буржуазия возглавила борьбу с абсолютизмом. Это верно, что часто ее против воли двигали вперед якобинские плебеи, санкюлоты. Но они составляли бесформенную, неоднородную массу без какой-либо последовательной программы действий. Только случайно могла она противопоставить себя состоятельной буржуазии, которая после краткого промежутка робеспьеровской диктатуры вновь заняла господствующее положение. Там не нашлось современного промышленного пролетариата, чтобы оспорить ее претензию на власть¹²¹.

К 1848 году центр буржуазной революции переместился в Германию и Австрию. Но немецкий средний класс не имел ни силы, ни уверенности французского. Смелость, необходимая ему, чтобы подняться против абсолютизма, смешалась со страхом перед растущим пролетариатом. В 1848 году народные массы были уже не озлобленными и бессвязными низшими слоями среднего класса и примкнувшими к ним бедняками, но классом заводских рабочих, которые добивались политической независимости и противостояли не столько монархии, сколько самим работодателям. Однако рабочий класс, уже достаточно окрепший, чтобы напугать буржуазию, был еще слишком слаб и послушен, чтобы увлечь за собой нацию. Революция провалилась, поскольку не нашла достойных вождей: буржуазии уже, а пролетариату еще не хватало сил взять руководство на себя.

И наконец, в России 1905 года колесо сделало полный оборот. Революция получила лидера. Буржуазия по слабости и из страха перед пролетариатом не могла вести войну против самодержавия. Эта миссия выпала на долю промышленных рабочих, гораздо более многочисленных, чем их немецкие собратья в 1848 году, и жадно впитавших последние идеи европейского социализма.

Следовательно, продолжает Троцкий, в случае успеха революция закончится переходом власти к пролетариату. «Всякая политическая партия, заслуживающая этого имени, стремится овладеть правительственной властью и, таким образом, поставить государство на службу тому классу, интересы которого она выражает»¹²². Однако, возражали меньшевики, в отсталой России, «не созревшей» для социализма, рабочие должны помочь буржуазии захватить власть. На это Троцкий смело ответил: «В стране экономически более отсталой пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой... Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может... перейти в руки пролетариата прежде, чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть свой государственный гений»¹²³. Он отмахнулся от аргументов, основанных на общепринятых марксистских цитатах о последовательных этапах буржуазной и социалистической революции: «Марксизм есть прежде всего метод анализа — не анализа текстов, а анализа социальных отношений».

Потом критики обвинят Троцкого в том, что он хочет заставить Россию «перепрыгнуть» через буржуазную стадию развития и защищает курс на противопоставление меньшинства большинству, то есть промышленных рабочих остальному народу. Троцкий постарался предвосхитить подобные возражения. Он не отрицал буржуазного характера русской революции, во всяком случае, в том смысле, что ее непосредственной задачей было освободить Россию от мертвого груза ее феодального прошлого, то есть совершить то, чего добилась английская и французская буржуазия. Но он утверждал — чем отличался от других социалистов, — что революция не остановится на этом. Свергнув феодальные институты, она сломает хребет капитализму и установит пролетарскую диктатуру. Он не исключил возможности создания правительственной коалиции социалистов и крестьянских представителей; но последним он предназначил роль младших партнеров. На свой вопрос: «Кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?» — он отвечал: представители рабочего класса.

Значит ли это, что будет установлена диктатура меньшинства? Троцкий не сказал этого явно, но косвенно из его слов следовало, что совершат революцию действительно одни рабочие. Именно в городе нужно разрушить старый порядок, и именно в городе хозяином станет промышленный пролетариат. «Многие слои трудящейся массы, особенно в деревне, будут впервые вовлечены в революцию и получат политическую организацию лишь после того, как авангард революции, городской пролетариат, станет у государственного кормила»¹²⁴. Но даже если свержение старого порядка и захват власти придется на долю меньшинства, революция не сумеет выжить и сплотиться, если не получит искренней поддержки большинства, то есть крестьян. «Пролетариат у власти предстанет пред крестьянством как класс-освободитель»¹²⁴. Среди прочего, он санкционирует захват больших поместий крестьянами. Французские крестьяне возвели на трон Наполеона, «гарантировавшего новым собственникам силою штыков неприкосновенность их