Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

бунта не развеяло надежды, что революция окончательно не разгромлена. На протяжении декабря и января мятежи вспыхивали в Сибири, в Прибалтике, на Кавказе; то и дело на их подавление отправлялись карательные экспедиции. В марте прошли выборы в Государственную думу при бойкоте социал-демократов и принесли поражение правительству и небывалую удачу конституционным демократам. Оставались сомнения, состоится ли вообще суд над Советом. Власти, во всяком случае, не торопились назвать точную дату. Позже начало слушаний было назначено на 12 июня 1906 года. Однако летом к царю вернулась уверенность, он отправил в отставку тяготевшего к либералам Витте, прекратил всякие разглагольствования о создании конституционно-демократического кабинета министров, которое уже началось, распустил Думу и назначил премьер-министром Столыпина. Суд над Советом превратился в источник постоянных раздоров во власти; его откладывали и откладывали до конца сентября. Приверженцы неограниченного самодержавия намеревались использовать дело Совета для того, чтобы доказать царю подрывной характер нерешительной политики Витте. Псевдолибералы поторопились использовать суд с противоположной целью — показать, что интриги реакционеров погубили программу Октябрьского манифеста.

Тем временем заключенные тщательно готовились к защите. Сначала они разошлись во мнении по поводу того, какую линию поведения избрать на скамье подсудимых. От имени меньшевистского ЦК (который должен был вот-вот прекратить существование в качестве отдельного органа) Мартов написал арестованным письмо, в котором убеждал их отстаивать свою правоту сдержанно, основывать защиту на положениях Октябрьского манифеста и стараться показать суду, что Совет действовал в дозволенных манифестом рамках. В частности, Совет должен доказать несостоятельность обвинения в том, что он планировал вооруженное восстание. Троцкий с негодованием отверг доводы Мартова. Из тюремной камеры он через адвоката отправил свой ответ, выражая «величайшее недоумение»: «Ни один из привлеченных не стоит на этой почве. Программа манифеста 17 октября никогда не была программой Совета». Совет встретил царские посулы открытым провозглашением своей республиканской позиции. ЦК совершает «грубую политическую ошибку», когда советует подсудимым отречься от восстания. Перед судом они могут и будут отрицать лишь то, что участвовали в технической подготовке к бунту, но должны взять на себя ответственность за политическую подготовку.

Это письмо, написанное в спешке, пока дожидался адвокат, чтобы тайно пронести его на волю, было вспышкой гнева, резким ответом на оскорбление. Члены Совета, настаивал Троцкий, должны утверждать свои принципы, объяснять мотивы, провозглашать цели; они должны использовать скамью подсудимых не для собственного оправдания, а как политическую трибуну¹¹⁶. В этом Троцкого поддержал большевистский ЦК; возможно, поэтому — цитируя его старого товарища Зива, снова оказавшегося в одной тюрьме с Троцким, — «в его словах явно звучала горячая симпатия к близким ему по духу большевикам и с трудом скрываемая антипатия к совершенно чуждым ему меньшевикам»¹¹⁷. Однако Троцкий сумел убедить всех подсудимых вести себя так же смело, и все они подписались под его письмом к меньшевистскому ЦК. Единственный, кто диссонировал в общем хоре, был Хрусталев, первый председатель Совета. На предварительном следствии он вел себя двусмысленно. Заключенные пригрозили публично заклеймить его в суде как предателя. И все-таки, вопреки былому соперничеству с Носарем-Хрусталевым, Троцкий стремился избежать скандала, который снизил бы политический эффект суда. Он добился, чтобы Хрусталев во время слушаний вел себя так же, как остальные, и пообещал ему, что тогда его не будут осуждать. Потом главные обвиняемые договорились о своих выступлениях в суде: Хрусталев должен был говорить о работе Совета под его руководством, Сверчков — о последних днях Совета, Кнунианц должен был обрисовать позицию социал-демократической партии, Авксентьев — эсеров. Троцкому досталась самая рискованная тема — вооруженное восстание.

Покончив с подготовкой к суду, он отдался чтению и писанию. Даже предварительное следствие под началом генерала жандармерии Иванова не могло его отвлечь: он отказывался давать какие-либо показания под присягой, приберегая все, что имел сказать, для публичного слушания. «Тюремная камера Троцкого, — рассказывает Сверчков, — превратилась вскоре в какую-то библиотеку. Ему передавали решительно все сколько-нибудь заслуживающие внимания новые книги; он прочитывал их и весь день с утра до поздней ночи был занят литературной работой. «Я чувствую себя великолепно, — говорил он нам. — Сижу, работаю и твердо знаю, что меня ни в коем случае не могут арестовать... Согласитесь, что в границах царской России это довольно необычное ощущение...»¹¹⁸ Зив рассказывает, с каким рвением Троцкий передавал книги и документы остальным заключенным и с какой неистощимой энергией он продолжал интеллектуально подстегивать их.

Незадолго до начала суда Троцкого сфотографировали в камере. На фотографии изображен привлекательный и ухоженный мужчина, весьма «интеллектуального» вида. Лицо выглядит несколько более правильным, чем в жизни, голову венчает пышная копна черных волос, на подбородке остроконечная бородка. В нем чувствуется вдумчивая сосредоточенность и самообладание. Несмотря на спокойствие, его лицо как будто отражает внутреннее оживление, насыщенную игру чувств и настроений. Шапка волос, широкий лоб, приподнятые четкие брови, черное пенсне, подстриженные усы и выступающий подбородок придают лицу различные оттенки, подчеркивая его внутреннюю жизнь. Арестант, худощавый, среднего телосложения, одет в черное. Черный костюм, жесткий белый воротничок, белые манжеты, слегка выступающие из-под рукавов, и начищенные ботинки создают впечатление почти скрупулезной элегантности. Это мог быть портрет процветающего западноевропейского интеллектуала-декадента, собравшегося на званый вечер, а не революционера в камере Петропавловской крепости в ожидании суда. Только аскетизм голой стены и дверной глазок дают понять, кто на самом деле перед нами.

Большую часть времени Троцкий проводил за чтением классиков европейской литературы. «Лежа на тюремной койке, я упивался ими с таким же чувством физического наслаждения, с каким гурманы тянут тонкое вино или сосут благоуханную сигару... Тогда я впервые близко познакомился в подлиннике с вельможами французского романа»¹¹⁹. Эта любовь к французскому роману, классическому и современному, останется с ним на всю жизнь. К тому времени он уже овладел французским и немецким и на обоих языках говорил очень хорошо, хотя по-немецки ему легче было говорить на экономические и политические темы, а французский он предпочитал как язык литературы. Он успел далеко отойти от дней, проведенных в тюрьмах Херсона и Одессы, когда юношей усердно грыз гранит марксистской теории. Он перестал быть учеником — он начал преподавать марксизм; и его освобожденный разум принялся блуждать по просторам европейской литературы.

В тиши камеры он обдумывал уроки последних бурных месяцев и свои выводы излагал в статьях и брошюрах, одна из которых впоследствии приобретет огромное значение. Почти все его труды того периода повторены в «Сочинениях», кроме исследования о земельной ренте, потерянного и так и не увидевшего свет. «Это самая тяжкая для