Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Либералы в гостиных, студенты и профессора в лекционных залах и рабочие в чайных хохотали; говорят, что у самого Витте сделался припадок, когда он прочел находчивый ответ Совета¹⁰⁶.

5 ноября Троцкий обратился к Совету от имени всего исполкома и предложил закончить вторую всеобщую стачку. Правительство только что объявило, что кронштадтские матросы будут преданы не военно-полевому, а окружному суду. Совет мог отступить с честью, хоть и не с настоящей победой. «События работают на нас, и нам не к чему форсировать их ход, — сказал Троцкий. — Период подготовки масс к решительным действиям мы должны затянуть, сколько можем, сколько успеем, быть может, на месяц-два, чтобы затем выступить возможно более сплоченной и организованной армией». Всеобщую стачку нельзя проводить бесконечно. Она должна привести к восстанию, но к нему Совет еще не готов. В тот день, когда к ней присоединятся железнодорожники и служащие почт и телеграфов, «сталью рельс и проволокою телеграфа они свяжут в единое целое все революционные очаги страны. Они дадут нам возможность поднять в нужный момент всю Россию в двадцать четыре часа».

Даже пытаясь обуздать бушующую стихию революции, Троцкий стоял перед Советом как само неповиновение, страстный и торжественный. Он передает такой разговор с одним известным либералом, призывавшим к сдержанности:

«Я напомнил ему один момент из французской революции, когда Конвент сделал постановление: «Французский народ не вступит в договор с врагом на своей территории». Кто-то из членов Конвента крикнул: «Неужели вы заключили договор с победой?» Ему ответили: «Нет, мы заключили договор со смертью».

Товарищи, когда либеральная буржуазия, как бы кичась своей изменой, спрашивает нас: «Вы одни, без нас, думаете бороться? разве вы заключили договор с победой?» — мы ей в лицо бросаем наш ответ: «Нет, мы заключили договор со смертью!»

Через несколько дней Троцкому снова пришлось убеждать Совет в его слабости и необходимости перестать требовать восьмичасовой рабочий день: работодатели ответили увольнением более 100 тысяч рабочих. Совет разделился, меньшинство требовало общей забастовки; но Троцкий при поддержке металлургов настоял на своем. Проявления слабости становились слишком частыми, но народный порыв к действию сделал их неизбежными. Удивляет то, что слабости Совета не имели катастрофических последствий, особенно если учесть, что главным вдохновителем Совета был молодой человек, который никогда не возглавлял никакого массового движения и даже не участвовал в нем. Если рассмотреть все препятствия, стоявшие на пути революции, то тактика Совета по изматыванию противника, не ввязываясь с ним в общий бой, кажется практически безупречной; и ее результаты — удержанный авторитет Совета и уступки, которые ему удалось выбить у власти, — нужно считать достойными. Только через двадцать лет, во время противоборства между Сталиным и Троцким, Троцкому поставили в вину его «сдержанность» в 1905 году. А до тех пор такого упрека не возникало; и большевики считали достижения Совета славной главой в летописи революции¹⁰⁷. Да и сами большевики не предлагали Совету альтернативного образа действий и даже не намекали на него. В политической литературе по данному предмету провал революции 1905 года неизменно относили за счет «объективной» расстановки сил в стране, но никогда не приписывали ошибкам какого-либо вождя, и меньше всего Троцкого¹⁰⁸.

Совет так стремительно приобрел статус главного центра революции, что группировки и фракции не успели обдумать его значение и приспособиться к нововведению. К середине ноября все их руководители наконец вернулись из Западной Европы и с напряженным интересом и недоумением увидели этот орган, очень похожий на русский конвент. Нов них слишком сильно чувствовался эмигрантский дух, чтобы они завоевали прочное положение в Совете — да и Совет-то был учрежден за три-четыре недели до их приезда. И тогда именно Троцкий от имени петербургских пролетариев отдал в Совете дань мученичеству и героизму ветеранов эмиграции. Когда в начале года он покинул их, эмигранты продолжали относиться к нему словно к вундеркинду, со смешанными восхищением и снисходительностью. Теперь же они смотрели на него с новым уважением, наблюдали за тем, как он руководит с трибуны, по грубым, мрачным лицам рабочих депутатов угадывали преданность и авторитет, которым пользовался он в Совете. Луначарский вспоминает, что, когда Ленин вернулся в Россию 8 или 10 ноября и ему сказали, что «сильный человек в Совете — Троцкий», Ленин как будто омрачился на мгновение, а потом сказал: «Что ж, Троцкий завоевал это своей неустанной и яркой работой». Он омрачился из-за того, что в его памяти, должно быть, сверкнули те чудовищные эпитеты, которыми наградил его Троцкий. Рана не заживала: еще недавно Ленин распекал Парвуса за сотрудничество с Троцким, этим пустозвоном, фразером и Балалайкиным¹⁰⁹. Но теперь он отдал должное заслугам и достижениям Троцкого.

Еще одно обстоятельство помогло Троцкому как бы оправдаться перед бывшими противниками. Ленин и Мартов признали, что их горячечные споры оказались бурей в эмигрантском стакане. Полемика о прерогативах ЦК и условиях членства касалась только подпольной организации. Но партия успела выйти из подполья и вела свою работу при ясном свете дня. Впервые партийцы смогли голосовать и выбирать руководящие органы, не боясь охранки. Ленин не меньше Мартова стремился к тому, чтобы членов комитетов избирали снизу, а не назначали сверху. С другой стороны, вера меньшевиков в революционную миссию среднего класса, вера, которую трудно было увязать с фактами, пошатнулась. На петербургских сторонников меньшевизма так сильно повлияли радикальные идеи Троцкого, что эмигрантским вождям просто пришлось смириться. Казалось, все различия между фракциями исчезли; и еще до конца года произошло их воссоединение, завершенное слиянием двух центральных комитетов. Выходило, что фанатики раскола как будто ошибались, а проповедники единства оказались правы.

Сила идей и самой личности Троцкого в те дни проявилась далеко за пределами Совета и социал-демократических партий. В 1906 году, когда революция уже пошла на убыль, Милюков так защищался от нападок справа: те, говорил он, кто сейчас обвиняет партию конституционных демократов в том, что сна не протестовала против революционных иллюзий троцкизма, просто не понимают или не помнят настроения, господствовавшего в то время среди демократической общественности. Те, продолжал Милюков, кто в 1905 году попытался бы протестовать против «иллюзий троцкизма», просто навлекли бы на себя позор. Это тем более существенно, что «демократическая общественность», о которой вспоминал Милюков, — специалисты и просвещенные коммерсанты, — непосредственно