Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер
Препирательства еще не кончились, когда 17 октября царь, напуганный всеобщей стачкой, издал манифест с обещанием конституции, гражданских свобод и всеобщего избирательного права. Манифест составил граф Витте, премьер-министр, тяготевший к либералам. Булыгинскую думу похоронили еще до выхода манифеста; и казалось, что царь отрекается от самодержавия, столь же древнего, как и сама царская династия. Сначала Петербург испытал потрясение, а потом опьянел от радости. На улицы хлынули праздничные толпы и с удивлением перечитывали манифест. Однако в правительстве еще сильны были противники реформы. Министр внутренних дел генерал Трепов отдал полиции приказ не жалеть патронов, и этот приказ расклеили на стенах рядом с царским манифестом, как будто злобный окрик наступлению «новой эры». Перед самым опубликованием царского манифеста полиция произвела многочисленные аресты среди подпольщиков.
Утром 17-го числа Троцкий вместе с огромной и возбужденной толпой двинулся к Политехническому институту, где в предыдущие два дня собирался Совет. В толпу въехали конные жандармы. Казалось, прокламация Трепова предупреждает всех о том, что торжествовать еще слишком рано. И тем не менее толпу, состоявшую из рабочих и мещан, охватило общее ликование. Но героями дня были рабочие. Именно их забастовка заставила царя обещать стране конституцию и свободу. Дома украсили бело-сине-красные флаги династии, но молодые рабочие срывали белые и голубые полоски, кидая их под ноги, и поднимали узкие, оборванные красные знамена. Процессия дошла до Политехнического института, но там ее задержала преграда из полицейских и жандармов.
Толпа двинулась к университету, где проходили митинги. Она, увеличиваясь по дороге и сохраняя радостный настрой, несла с собой Троцкого — молодого человека, который так долго ждал этого мига и предсказывал его, но теперь его переполняли опасения и нетерпеливое желание предостеречь народ от слишком поспешного ликования. Людское море влилось во двор университета. С балкона перед толпой уже выступали ораторы горячо и страстно. Возбужденный опасениями и чувствами, впитанными от толпы, Троцкий протиснулся сквозь плотную массу людей к балкону: вот где было его место! Организаторы митинга знали его как представителя меньшевиков, который появился в Совете под именем Яновский; другие знали его как Троцкого из «Искры». Он оглядел необозримые человеческие массы и воскликнул голосом, который ему самому показался далеким и странным:
«Граждане! После того как мы наступили правящей шайке на грудь, нам обещают свободу».
Он смолк, как бы задумавшись, не заморозит ли людей тот холодный душ, которым он собирался остудить их энтузиазм; он искал слов, которые показали бы людям, что он радуется вместе с ними, но и предостерегли бы от излишней доверчивости.
«— И этого неутомимого палача на троне мы вынудили к обещанию свободы. Какое великое торжество! Но не торопитесь праздновать победу: она неполна. Разве обещание уплаты весит столько же, как и чистое золото? Разве обещание свободы то же самое, что сама свобода?.. Оглянитесь вокруг, граждане: разве что-нибудь изменилось со вчерашнего дня? Разве раскрылись ворота наших тюрем?.. Разве вернулись к своим очагам наши братья из пустынь Сибири?..
— Амнистия! Амнистия! Амнистия! — закричали снизу».
Но не к этому вел Троцкий. Он продолжил речь под другим лозунгом.
«— ...Если бы правительство честно решило примириться с народом, оно бы первым делом дало амнистию. Но, граждане, разве амнистия — все? Сегодня выпустят сотни политических борцов, завтра захватят тысячи других. Разве рядом с манифестом о свободах не висит приказ о патронах? Разве палач Трепов не хозяин Петербурга?
— Долой Трепова! — закричали внизу.
— ...Долой Трепова! — но разве он один? Разве в резервах бюрократии мало негодяев ему на смену? Трепов господствует над нами при помощи войска. Гвардейцы, покрытые кровью 9 января, — вот его опора и сила. Это им он велит не щадить патронов для ваших грудей и для ваших голов. Мы не можем, не хотим и нс должны жить под ружейными дулами».
Толпа ответила требованием вывести войска из Петербурга. Тогда Троцкий, как бы рассерженный несбыточностью народной победы, взвинченный неизменным откликом толпы и своей неожиданной властью над ней, заключил:
«...Граждане! Наша сила в нас самих. С мечом в руке мы должны стать на страже свободы. А царский манифест — смотрите — это простой лист бумаги».
Театральным жестом он помахал манифестом на глазах у толпы и гневно смял его в руке.
«Вот он перед вами, а вот он, скомканный, у меня в кулаке. Сегодня его дали, а завтра отнимут и порвут на клочки, как я теперь рву эту бумажную свободу на ваших глазах!..»
Так российская столица впервые услышала оратора революции.
В своей речи Троцкий выделил все роковые слабости, из-за которых революции грозило поражение. Революция потрясла лишь самоуверенность царя, но не его грандиозную машину власти. В вооруженных силах, особенно на флоте, началось брожение. Но казаки, гвардия и бесконечные ряды мужицкой пехоты были скованы извечной привычкой к слепому подчинению. За армией лежала сельская Россия, вся ее беспредельная ширь погрязла в равнодушии и отчаянии. До сих пор революция оставалась чисто городским делом. И даже в городах ощущение победы смешивалось со страхом. Средние классы и их либеральные представители, жадно поверив в обещанную царем свободу, морщились при мысли, что этим обещанием они обязаны рабочей стачке, и старались затормозить революцию. Их преследовал призрак «плебейской анархии» и страх, что если революция не остановится, то царь прислушается к тем советчикам, кто рекомендовал подавить народ, а не идти ему на уступки. «Если вы не прекратите борьбу, — убеждали либералы социал-демократов, — наша завоеванная свобода окажется иллюзией». — «Но ведь она и есть иллюзия», — возражали социал-демократы. Рабочему классу Октябрьский манифест дал не столько ощущение победы, сколько сознание силы и нетерпеливое желание применить ее для дальнейшего штурма царских бастионов. Каждый общественный класс преследовал в революционном движении свои цели. Буржуазия надеялась получить наибольшую выгоду от конституционной монархии. Пролетариат стоял за республику. Первая не желала ничего, кроме политической свободы. Второй выдвигал и социальные требования, направленные скорее против буржуазии, чем самодержавия.
Рвение рабочих, импульсивных и разгоряченных, превосходило даже пыл социалистических вождей. Руководители пересчитывали сторонников, строили планы и составляли расписания. По их расчетам, борьба должна была достигнуть апогея к 9 января 1906 года — годовщине демонстрации у Зимнего дворца98. Но все расчеты и даты внезапно сдвинулись под напором