Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Глава 5

В феврале Троцкий прибыл в Киев и несколько недель скрывался там под именем отставного прапорщика Арбузова. В то время в Киеве велась активная подпольная работа; но тамошняя полиция была не так бдительна, как петербургская или московская. В Киеве Троцкий познакомился с Леонидом Красиным, с которым он будет поддерживать тесную связь до конца года. Выдающийся инженер и успешный управляющий, Красин состоял членом Центрального комитета и в большевистской иерархии был вторым человеком после Ленина, а также фактически руководил местной тайной организацией. Однако он был «соглашателем» и горел желанием преодолеть раскол в партии и потому находился в натянутых отношениях с Лениным. Оттого Троцкому было легче сотрудничать с ним. А для Красина Троцкий, единственный выдающийся вождь социал-демократии и публицист, находившийся тогда в России, вскоре стал незаменим. Весной Красин взял его с собой в Петербург.

Другие социал-демократические руководители оставались в Западной Европе до конца года. В обычные времена, когда события разворачивались медленно, подпольная организация вполне могла обходиться одними советами и дожидаться указаний от вождей-эмигрантов. Но теперь ее деятельность начала стреми-тельно приобретать невиданный размах; все чаще и чаще партии приходилось действовать под влиянием момента и обстоятельств, и регулярная связь с эмиграцией стала требовать слишком много хлопот и времени.

Вернувшись в Россию раньше всех, Троцкий сразу же очутился в центре нелегальной активности. Поэтому он неминуемо должен был стать гораздо более значительной фигурой в революции 1905 года, чем любой другой политический лидер, даже более опытный. Но этому была и еще одна, фундаментальная, причина. Два течения в партии еще недостаточно выкристаллизовались, чтобы стать отдельными враждебными силами. Тем не менее противоречия успели накопиться и полностью занять умы и силы партийных вождей. Волнения начались в России слишком поздно, чтобы партия смогла немедленно проявить инициативу и взяться за дело всей мощью единого организма. Но в то же время и слишком рано — прежде, чем большевики и меньшевики бесповоротно разошлись и обрели новую свободу для маневра. Троцкий больше, чем кто-либо другой, олицетворял это нерешительное настроение и страх перед окончательным расколом, пока что свойственный обеим фракциям партии. В каком-то смысле он воплощал «незрелость» социал-демократического движения, а «фанатики раскола» — скорое его будущее. Троцкий выражал самые сильные чувства партии, сопротивляясь еще более сильной логике ее развития. Однако он же воплощал и высочайшую степень «зрелости», до которой успела вырасти партия: формулируя цели революции, Троцкий пошел дальше Мартова и Ленина и потому лучше был подготовлен для активной роли в восстании. Безошибочная политическая интуиция направляла его шаги и привела его в нужное время в нужное место — в сердце революции.

В первые месяцы после возвращения Троцкий мог разве что заниматься публицистикой и воодушевлять Красина, а через него и всю организацию. Январские и февральские беспорядки стихли, и весной рабочее движение застопорилось. Забастовки кончились ничем и выдохлись, полицейские репрессии и расправы испугали рабочих. Политическая инициатива перешла к либералам среднего класса. Потянулась долгая вереница съездов и собраний промышленников, купцов, банкиров, врачей, юристов и так далее, на которых звучал призыв к конституционному правительству и реформам. Только во второй половине года, после цусимского разгрома, бунта на «Потемкине» и окончания войны с Японией, рабочие снова смогли взять инициативу в свои руки.

Тем временем Троцкий продолжал скрываться. Даже в нелегальных кругах Петербурга он осмотрительно появлялся под именем Петр Петрович. Земля дрожала — охранка внедряла в политические организации своих агентов-провокаторов. Но из своего укрытия он наблюдал за политическим спектаклем. Из-под его пера бесконечным потоком выходили заметки, социологические исследования, письма в «Искру», листовки, брошюры, полемические статьи и очерки о стратегии и тактике революции. Он укрепился во мнении, которое изложил вместе с Парвусом, и пошел еще дальше. Сразу после возвращения он написал в «Искру», что помимо социал-демократической партии «на революционном поле никого нет» — никого, способного организовать всероссийское восстание:

«Другие группы городского населения и крестьянство сыграют в революции свою роль, поскольку будут идти за пролетариатом, поддерживать его, облегчать ему работу. Самостоятельной революционной роли, сколько-нибудь равносильной роли пролетариата, не сыграют ни крестьянство, ни мещанство, ни интеллигенция!.. Следовательно, состав Временного Правительства будет главным образом зависеть от пролетариата. Точнее сказать, при решительной победе восстания власть получат те, которые руководили пролетариатом»⁸⁸.

Парвус за границей тоже выступал за вооруженное восстание, как, разумеется, и Ленин. Меньшевики тянули время, говоря, что вооруженный бунт, как и революцию в целом, нельзя организовать искусственно — он должен подняться сам собой вместе с ростом народного недовольства. За выжидательной позицией меньшевиков скрывалась крепнущая убежденность в том, что руководить русской революцией будут не социалисты, а либералы. В том же номере «Искры», где Троцкий написал, что, кроме социал-демократов, как руководящей партии «на революционном поле никого нет», Мартов настаивал, что именно среднему классу принадлежит историческая миссия по радикальной демократизации российского общества. Мы имеем право ожидать, говорит Мартов, что трезвый политический расчет заставит пашу буржуазную демократию действовать так же, как в прошлом веке действовала в Западной Европе буржуазная демократия, вдохновленная революционным романтизмом⁸⁹.

Троцкий противопоставил взглядам Мартова критику либеральной позиции, занимаемой такими органами и ассоциациями, как Московский союз промышленников, Петербургский металлургический союз, провинциальные банки, объединения уральских заводчиков, украинских сахарозаводчиков, общероссийские съезды хирургов, актеров, криминологов и так далее. Он не отрицал, что средние классы угнетены властью аристократии и заинтересованы в экономическом прогрессе и свободной торговле, что вынуждает их требовать политической свободы. Он даже признал, что «либеральный режим становится для капитала классовой потребностью» и «городской купец показал, что в деле оппозиции не уступит «просвещенному помещику». Но также пояснил, что в своих требованиях буржуазия всего лишь вторит рабочему классу; и ей мешает страх перед революцией. «Для пролетариата демократия при всех условиях — политическая необходимость; для капиталистической буржуазии она при некоторых условиях — политическая неизбежность»⁹⁰. Деятельность в качестве оппозиции создавала среднему классу политический престиж, в известной степени опасный для революции. До недавних пор интеллигенция свысока смотрела на промышленников и купцов; теперь же она прославляет их как народных героев; и либеральным представителям интеллигенции «собственные речи кажутся столь убедительными, что она ждет немедленной капитуляции врага [царя]... А Иерихон стоит — и, мало того, замышляет недоброе»⁹¹.