Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

социал-демократическом характере правительства. «Этого не может быть, — писал Ленин, — если говорить не о случайных, мимолетных эпизодах, а о сколько-нибудь длительной, сколько-нибудь способной оставить след в истории революционной диктатуре. Этого не может быть потому, что сколько-нибудь прочной... может быть лишь революционная диктатура, опирающаяся на громадное большинство народа. Русский же пролетариат составляет сейчас меньшинство населения России. Стать громадным, подавляющим большинством он может лишь при соединении с массой полупролетариев... то есть с массой мелкобуржуазной... бедноты. И такой состав социального базиса... отразится, конечно, на составе революционного правительства, сделает неизбежным участие в нем или даже преобладание в нем самых разношерстных представителей революционной демократии. Было бы крайне вредно, — прибавлял Ленин, — делать себе на этот счет какие бы то ни было иллюзии».

Это произошло впервые, когда некий человек или некая группа людей от имени русского социализма открыто претендовала па власть или на преобладающее участие во власти. По иронии судьбы эту претензию сначала озвучил Парвус — посторонний для русской революции человек, а Ленин отшатнулся от нее чуть ли не в ужасе. В лице Ленина революция как будто «в страхе отпрянула от туманной бездны собственных целей». Однако даже Парвус говорил о «рабочем правительстве», а не о диктатуре пролетариата. Да и Троцкий еще не ставил под вопрос общепризнанное мнение о том, что революция будет лишь буржуазной по характеру и что с уничтожением феодальных и абсолютистских институтов ее роль будет исчерпана. В то же время ему, как и Парвусу, казалось неопровержимым, что если городской пролетариат будет главной движущей силой революции, то его представители должны, в случае ее успеха, занять влиятельное положение во временном правительстве. Никакой класс общества не захочет нести бремя революции, чтобы потом отдать плоды своей победы в чужие руки. Критики не смогли убедительно опровергнуть этот довод. Но большевики вместе с меньшевиками ставили два важнейших вопроса: как можно примирить эти перспективы с буржуазным характером революции? И как можно создать правительство пролетарского меньшинства, не отказываясь от принципа представительного демократического правительства, столь дорогого всем спорщикам? На эти вопросы ни Троцкий, ни Парвус пока не могли дать ответа.

В январе 1905 года в доме Парвуса Троцкий начал писать еще одну серию статей, которая вышла позднее под заголовком «После петербургского восстания». Она состояла из нескольких частей, плохо сочетавшихся друг с другом: из новой саркастической полемики против либералов, из отрывков, приветствующих революцию и проникнутых большим энтузиазмом, из весьма практических соображений о технике революции. Критикуя либералов, он размышлял о том, что всего за два дня до демонстрации в Петербурге Струве заявил: «Революционного народа в России еще нет». «Эти слова следовало бы выгравировать на лбу г. Струве, если б его лоб и без того не походил уже на надгробную плиту, под которой покоится так много планов, лозунгов и идей — социалистических, либеральных, «патриотических», революционных, монархических, демократических и иных — всегда рассчитанных на то, чтобы не слишком забежать вперед, и всегда безнадежно отсталых»⁸⁶. «Наша борьба за революцию, — заключал Троцкий, — наша подготовка к революции будет вместе с тем нашей беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы, за руководящую роль пролетариата в революции».

Дух тех отрывков, где он приветствовал революцию, можно ощутить по следующим словам:

«Да, она началась. Мы ждали ее, мы не сомневались в ней. Она была для нас в течение долгого ряда лет только выводом из нашей «доктрины», над которой издевались ничтожества всех политических оттенков... Уже первым взмахом своим она перенесла общество через десятки ступеней... До 9 января требование республики должно было казаться всем либеральным мудрецам фантастическим, доктринерским, нелепым. Но достаточно оказалось одного революционного дня, одного грандиозного «общения» царя с народом, чтобы идея конституционной монархии стала фантастической, доктринерской и нелепой. Священник Гапон восстал с идеей монарха против реального монарха. Но так как за ним стояли не монархисты-либералы, а революционные пролетарии, то это ограниченное «восстание» немедленно же развило свое мятежное содержание в кличе «Долой царя!» и в баррикадных боях. Реальный монарх погубил идею монархии... Революция пришла и закончила период нашего политического детства»⁸⁷.

На этом этапе проблема революционной техники приобрела «колоссальное» значение. «Петербургские пролетарии проявили громадный героизм. Но этот невооруженный героизм толпы оказался не способен противостоять вооруженному идиотизму казармы». Отныне разрозненные усилия ни к чему не приведут — восстание должно подняться до всероссийского уровня. Революция должна вооружиться. Кое-кто утверждал, что у мятежников нет надежды на успех в борьбе против вооруженного современным оружием правительства; один английский журналист, например, полагал, что если бы дать Людовику XVI несколько пулеметных батарей, то французской революции не случилось бы. «Какой претенциозный вздор, — отозвался Троцкий, — измерять исторические шансы революций калибром ружей и пушек. Как будто ружья и пушки управляют людьми, а не люди — ружьями и пушками». Он утверждал, что сами по себе рабочие, даже с оружием в руках, не могут победить — они должны заручиться поддержкой армии. Но для этого рабочие должны сперва взять оружие и заразить своей решимостью сомневающихся солдат. Те фрагменты, где он развивает эту мысль, отчасти дают указания по вооружению рабочих и отчасти описывают процесс перехода царских войск на сторону мятежников. Эти вспышки предвидения вновь читаются как страницы из его собственной летописи революции, написанной уже после того, как она произошла. В заключение он обратился к своим товарищам с призывом в духе Дантона: чтобы не упустить шанс, сказал он, вам нужно только «несколько очень простых вещей: свобода от организационной рутины и жалких традиций конспиративного подполья; широкий взгляд; смелая инициатива; способность оценить положение; еще раз смелая инициатива».

Жар, пожиравший автора, до сих пор чувствуется между строк. Троцкий сгорал от нетерпения, желая возвратиться в Россию и окунуться в водоворот событий. Он задыхался в затхлом воздухе эмигрантских колоний, где рассорился едва ли не со всеми. Он тяготился изгнанием, откуда можно было лишь наблюдать за революцией, будто сквозь пелену, как наблюдают за штормом с далекого берега. Возвращаясь в Россию, он серьезно рисковал. Беглого ссыльного, буде его поймает полиция, без суда, автоматически отправляли на каторгу, даже если первоначальный приговор не предусматривал каторжных работ. И все-таки он решил вернуться. Седова первой уехала на родину, чтобы подготовить жилье. В феврале 1905 года Троцкий сам пустился в обратный путь. Он сделал остановку в Вене и встретился с австрийским политиком Виктором Адлером, в чьем доме сбрил усы и бороду, чтобы русской полиции не так просто было его опознать.