Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Решение явно было принято с целью умиротворить Троцкого и заставить его молчать. Оно не имело последствий: меньшевистская «партия внутри партии», как и большевистская, продолжала действовать, как и раньше, хотя Троцкий мог утешаться иллюзией, что меньшевики послушались его совета. Как бы то ни было, формальное решение распустить меньшевистскую организацию освободило его от связывавшей его групповой дисциплины, и вскоре Мартов сообщил Аксельроду, что Троцкий наконец «успокоился», «смягчился» и снова начал писать для «Искры» — и в самом деле, первая после ссоры с Плехановым статья Троцкого скоро появилась в газете⁷². Как обычно, личная Неприязнь, претензии и политические мотивы так перемешались, что распутать их представляется практически невозможным. Нельзя сказать, почему успокоился Троцкий: потому ли, что меньшевики как бы уступили ему в принципиальном вопросе, или потому, что они в некоторой степени загладили обиду, нанесенную Плехановым, или по обеим этим причинам сразу. Однако он перестал быть одним из членов редколлегии и одним из высших авторитетов, определяющих политику «Искры»; его политические заметки выходили на последних страницах газеты. Но «Искра» по-прежнему проводила воинствующую меньшевистскую политику, и потому в глазах посторонних Троцкий оставался меньшевиком.

На самом деле его разногласия с меньшевиками не были устранены и спустя некоторое время лишь углубились после получения известий с родины. Русско-японская война обернулась для России катастрофой; по зданию самодержавия побежали трещины. В июле социал-революционер Сазонов расправился с вдохновителем царской политики на Дальнем Востоке министром Плеве⁷³. Плеве запретил и распустил земства — оплоты либерального и полулиберального дворянства. Его преемник Святополк-Мирский попытался успокоить оппозицию и разрешил провести земский съезд в ноябре 1904 года. После съезда по разным городам прокатилась долгая вереница политических банкетов. На них либеральные вожди дворянства и буржуазии заявляли о своих требованиях; но рядом с ними уже появились первые рабочие и участники социалистического подполья. Хотя на всех банкетах хором вступали с критикой правительства, в оппозиции наметились глубокие расхождения. Рабочие подозревали, что целью либеральных представителей было не свержение царя, а заключение с ним сделки.

В Западной Европе эмигранты с волнением и надеждой наблюдали за банкетной кампанией, которая продолжалась до конца года. События вынуждали социалистов внести ясность в их отношения с либералами. В эмигрантских кругах тоже существовали противоречия между социалистами и либералами. С середины 1902 года Петр Струве начал издавать газету «Освобождение», сначала в Штутгарте, затем в Париже. Сначала «Освобождение» пропагандировало «легальный марксизм» — разбавленный вариант учения Маркса, особенно подчеркивая часть марксистской теории, направленную против народовольческого терроризма и аграрного социализма, а также настаивая на том, что капиталистическая индустриализация принесет России социальный прогресс. На том этапе старая «Искра» и «Освобождение» еще не находились в открытой оппозиции друг другу. Но вскоре стало ясно, что Струве со своими единомышленниками использовал марксистские доводы, расправляясь с одним из социалистических течений — аграрным социализмом, — вовсе не для пропаганды пролетарского социализма. «Освобождение» совершило эволюцию от «легального марксизма» к либерализму, что со всей очевидностью проявилось именно в тот момент, когда начала расширяться пропасть между социалистами. Меньшевики склонялись к либералам, большевики все больше ополчались на них. По этому поводу осенью 1904 года Троцкий снова рассорился с меньшевиками.

В ноябре—декабре он написал брошюру о проблемах, поднятых банкетной кампанией, и передал ее меньшевистскому издательству. Ее не хотели печатать, то и дело откладывали публикацию и, по словам Троцкого, намеревались вовсе отказаться от нее. Едва ли это было твердое решение издателей, ибо в конце концов брошюру все-таки напечатали. Но она так огульно и немилосердно ругала либералов, что не могла не вызвать опасения у людей, увидевших новые пути для сопротивления царизму в объединении социалистов и либералов. По сути, Троцкий утверждал, что либералы не способны на такие действия, так как революция для них страшнее царя.

Во-первых, он разнес в пух и прах жалкий, неискренний патриотизм, проявленный либералами во время Русско-японской войны. Струве, писал он, принес «в жертву не «патриотическому чувству», а патриотическому лицемерию последние остатки оппозиционного смысла и политического достоинства»⁷⁴. Из-за военных поражений самодержавие оказалось в тупике. «Тем резче и энергичнее, тем смелее и беспощаднее должна была оппозиция вскрыть пропасть между царизмом и нацией, тем решительнее она должна была попытаться столкнуть в эту пропасть истинного национального врага, царизм. Вместо того либеральные земства... впрягают себя в дребезжащую военную колесницу, подбирают трупы, затирают кровавые следы». В душе либералы молятся за поражение царя, которое вынудило бы его посмотреть в лицо оппозиции. Но что делает либеральная печать? «Эта жалкая, шамкающая, пресмыкающаяся, лживая, извивающаяся, развращенная и развращающая либеральная печать!.. Либеральная левая наперебой с либеральной правой говорила... о миролюбии «нашего Монарха», о неизбежности «нашей победы»... не веря собственным словам, с затаенным рабьим желанием царского разгрома в душе». Либеральная оппозиция стремилась «заслужить его [абсолютизма] признательность и доверие, стать для него необходимым, наконец, подкупить его на народные деньги. Тактика, которой столько же лет, сколько русскому либерализму, и которая не сделалась ни умнее, ни достойнее с годами!»⁷⁵. Новый министр князь Святополк-Мирский положил начало периоду ложных уступок, выразив («глупо и нагло») доверие правительства к народу, как будто «дело в том, чтоб министр доверял населению». «Не наоборот ли? Не министр ли должен зависеть от доверия населения?» Но и этого хватило, продолжал Троцкий, чтобы земства перестали требовать всеобщего избирательного права и конституционного правительства. Они боятся «заморской конституции», и «за этим страхом перед словом скрывается страх перед делом». «Кто хочет, чтоб его поняла масса, чтоб она была с ним, тот должен прежде всего свои требования выражать ясно и точно, всему давать надлежащее имя, конституцию называть конституцией, республику — республикой, всеобщее избирательное право — всеобщим избирательным правом»⁷⁶. Своей кротостью либералы невольно возрождают в правителях и подданных равную уверенность в будущем самодержавия. Они делают вид, будто являются демократической партией, но предают собственные принципы. «У нас нет демократических традиций, их нужно создать. Сделать это способна только революция. Партия демократии не может не быть партией революции»⁷⁷. Не либеральная интеллигенция, не буржуазия, но заводские рабочие-социалисты нанесут решающий удар по самодержавию.

Вся брошюра пронизана чувством ликования при мысли о надвигающейся революции. «Присяжные поверенные устраивают уличную демонстрацию, политические ссыльные ведут в