Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

выползают враги, и он, не щадя человеческих жизней, изо всех сил старается навсегда продлить кульминацию революции и отделить ее от остального мира непреодолимой преградой. И словно бы в прологе греческой трагедии, являются предзнаменования и показывают Троцкому его собственную судьбу: он призывает к свободному соревнованию идей и течений практически теми же словами, что двадцать лет спустя повторит перед большевистским трибуналом. Пока же он уверен в том, что «пролетариат, способный к диктатуре над обществом, не потерпит диктатуры над собой», и не сознает, что ставит серьезнейший вопрос: что случится, если после революции рабочий класс не сможет осуществить свою диктатуру над обществом? Троцкий верит, что в конечном итоге история оправдает тех, кто «полно и глубоко понимает» потребности своей эпохи, и эта вера будет с ним всю жизнь, вплоть до того мига, когда его мозг раскроит ржавый ледоруб наемного убийцы. И наконец, как бы в предчувствии последнего мига, его «подирает мороз» по коже при одной мысли о том, во что может превратиться ленинская партия.

Мы не можем в подробностях восстановить мыслительный процесс, который привел Троцкого к этому образу будущего. У него не было ни одного реального факта для подобных умозаключений, и, значит, они скорее относятся к образному восприятию, чем рассуждению. Можно лишь выявить несколько внешних стимулов, повлиявших на его воображение. Некоторые меньшевики уже проводили общее сравнение между большевиками и якобинцами. Плеханов, еще будучи союзником Ленина, сказал о нем: «Из такого теста делают Робеспьеров». Его замечание повторяли многие другие, сначала шепотом, потом вслух, принародно. Но едва ли кто-нибудь, даже сам Плеханов, увидел за этим ораторским приемом буквальный смысл. Только Троцкий воспринял его буквально или, во всяком случае, достаточно серьезно, чтобы заинтересоваться историей якобинства и увлеченно проштудировать ее в поиске аналогий. Фантазия, возбужденная трагедией якобинства и переполненная только что впитанными образами, спроецировала их на группировки и личности, с которыми он встречался каждый день, и на смутное будущее России. В свете строго рационального анализа эта проекция могла показаться необоснованной и беспорядочной. Более холодный и дисциплинированный, чем у Троцкого, ум не стал бы предаваться визионерским прозрениям. Но Троцкий обладал каким-то шестым чувством, так сказать, интуитивным ощущением истории, которое выделяло его из ряда политических мыслителей его же поколения, иногда вызывало насмешки, но чаще находило подтверждение, быть может, запоздалое, но блистательное.

За полемическими поисками и образными представлениями Троцкого таился революционный романтизм, который, сколько бы Троцкий ни убеждал себя в необходимости тесно спаянной и дисциплинированной партии, вырвался индивидуалистическим протестом, как только он столкнулся с действительным исполнением этого принципа. Все его склонности, пристрастия, характер восстали против прозаической и деловой категоричности, с которой Ленин взялся низводить партию с облаков отвлеченной теории на твердую почву организации. Протест Троцкого мало отличался от того, который он еще семнадцатилетним мальчишкой так запальчиво бросил Соколовской, первой своей знакомой марксистке: «Черт побери всех марксистов и тех, кто хочет принести сухость и жесткость во все отношения жизни!» Проклятие, выкрикнутое в саду Швиговского в канун 1897 года, эхом отдалось в антиленинской филиппике 1904-го.

Глава 4

Когда в Женеве в августе 1904 года вышла работа «Наши политические задачи», ситуация в партии сильно отличалась от той, что сложилась сразу же после раскола, годом раньше. Меньшевистская «Искра» не давала покоя Ленину, а он в то время находился в весьма невыгодном положении и не мог сопротивляться нападкам: лишь через полгода он будет издавать свою газету под названием «Вперед». Плеханов осыпал бывшего единомышленника насмешками в уверенности, что раз и навсегда погубит репутацию Ленина. Авторитеты европейского социализма, особенно немецкого, давно знавшие и уважавшие Плеханова и других «стариков», тоже приняли участие в осуждении Ленина, который в их глазах был малоизвестным молодым выскочкой. Даже большевистский ЦК пренебрег позицией Ленина и договорился с меньшевиками. Однако в день выхода брошюры Троцкого Ленин собрал в Швейцарии большевиков, готовых следовать за ним, и представил им план созыва нового съезда с участием или без участия меньшевиков.

События как будто предвосхитили едкий памфлет Троцкого — такое впечатление, что неприятель разбежался, прежде чем атака пошла в полную силу. Поэтому, по запоздалом раздумье, в предисловии к «Нашим политическим задачам» он написал, что кризис партии преодолен и что те, кто выступает за единство, могут уверенно смотреть в будущее, ибо экстремисты в среде как меньшевиков, так и большевиков лишены доверия и изолированы. Более опытный политик или тот, кто лучше сознает убойную силу слов, мог бы в подобных обстоятельствах либо воздержаться от публикации брошюры, либо хотя бы умерить ее критическую несдержанность. Но Троцкий слишком любил свои сочинения, чтобы так поступить. Однако в предисловии он попытался учесть новую ситуацию: он призвал меньшевиков ликвидировать отдельную организацию, партию внутри партии, хотя сам был одним из ее руководителей. Меньшевики, особо подчеркивал Троцкий, должны согласиться на «организационную смерть», то есть на объединение доселе оппозиционных групп. Соратники остались глухи к его призыву. Раскол уже катился по инерции. Его «фанатики» активно действовали в обеих фракциях. Среди большевиков ленинская группа считала произошедшие после съезда перемены меньшевистской узурпацией, которой новый съезд положит конец. Меньшевики, вернув себе влияние, не хотели рисковать им на новом съезде и уж тем более делиться им, объединяясь с противниками. Во всеуслышание пригвоздив к позорному столбу Ленина как «дезорганизатора», Троцкий с изумлением стал замечать «дезорганизаторов» среди своих же друзей-меньшевиков. Поначалу он довольно сдержанно призывал их к примирению. Он примкнул к меньшевикам, чтобы исправить вред, который Ленин причинил основателям социал-демократического движения, а через них и самому движению. Вред исправили с лихвой. Центральному комитету большевиков самому не терпелось помириться. Чтобы перевернуть эту страницу, меньшевикам нужно было только отказаться от некоторых мер, специально подготовленных для разгрома Ленина, а людям доброй воли из обеих фракций пожать друг другу руки. Троцкий не понимал, что эти меры уже никуда не годятся.

В таких ссорах миротворец — незваный гость. Он угрожает сорвать тщательно продуманные планы и смешать все карты. Собственные друзья глядят на него косо, считая чуть ли не предателем. Так некоторые меньшевики теперь глядели на Троцкого: он колеблется, его позицию не отличить от позиции умеренных большевиков, и кто скажет, на чьей стороне он окажется завтра. На самом деле Троцкий легко мог бы стать большевистским «миротворцем», если бы оскорбительные нападки на Ленина и ленинских сторонников не отдалили его от большевиков. В их глазах он был одним из самых злобствующих меньшевиков. Таким образом, он испортил отношения с