Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Какой душераздирающий трагизм... В такой кошмарной атмосфере мы прожили целый год... Все чувствовали ужас положения, почти все сознавали преступность раскола, но никто не мог вырваться из стальных тисков истории». Причина разделения глубоко коренилась в том, что партия с большим трудом примиряла свои демократические и социалистические задачи. Россия еще не пережила буржуазнодемократической революции; и первейшая задача партии состояла в том, чтобы свергнуть монархический абсолютизм. Однако же истинной ее целью, хотя и более отдаленной, был социализм. Партию постоянно раздирали два стремления. Всякий раз, когда в ее рядах возникали разногласия, каждая сторона обвиняла другую в отступлении от классовых интересов пролетариата в пользу буржуазной демократии. «Каждое новое направление предает своего предшественника анафеме. Прошлый период представляется носителям новых идей не чем иным, как грубым уклонением от правильного пути, историческим недоразумением»⁵².

Именно таким образом, продолжал он, Ленин и старая «Искра» относились к экономистам, которые, несмотря на всю свою ограниченность, пробудили русский рабочий класс. Меньшевики являются «первым... примером, когда представители нового течения в партии сознательно стремятся утвердиться не на костях, а на плечах своих предшественников», и одно это уже свидетельствует о их зрелости. Экономисты обратились к пролетариату, но сделали это не в духе социал-демократии, а в духе аполитичного тред-юнионизма. «Искра», с другой стороны, обратилась со своим социал-демократическим призывом к интеллигенции, а не рабочим. Ленин силой загонял революционную интеллигенцию в ортодоксальный марксизм, заставлял безоговорочно капитулировать перед авторитетом Маркса, надеясь, что таким способом он вырастит из интеллигентов надежных руководителей незрелого и робкого рабочего движения. Но Ленин пытался форсировать ход истории, ибо «пролетарская доктрина политического развития не может заменить политически развитого пролетариата»⁵³. Ленин не доверял массам и свысока смотрел на их неопытные действия, утверждая, что рабочие не способны самостоятельно дорасти от тред-юнионизма до революционного социализма и что революционная интеллигенция «извне» принесла социалистическую идеологию в рабочее движение. Это, писал Троцкий, теория ортодоксальной теократии, а организационный план Ленина годится только для партии, которая хочет заместить собой рабочий класс, действовать от имени и по поручению рабочего класса, без оглядки на то, что чувствуют и думают сами рабочие.

Этому «заместительству», как назвал его Троцкий, этой партии, действующей в качестве временного заместителя пролетариата, он противопоставил предложенную Аксельродом концепцию широкой партии по образцу европейских социал-демократических партий⁵⁴. «Во внутренней партийной политике эти методы [методы Ленина] приводят... к тому, что партийная организация «замещает» собой партию, ЦК замещает партийную организацию и, наконец, «диктатор» замещает собою ЦК»⁵⁵. Партия должна искать гарантий устойчивости в собственном основании, деятельном и рассчитывающем на свои силы пролетариате, а не в комитете, который революция может внезапно смести своим крылом. После саркастического замечания о написанных Лениным «безобразных, распущенно-демагогических строках»⁵⁶, и после насмешек, которыми он осыпал попытки Ленина установить партийную дисциплину, Троцкий задает вопрос: «Неужели так трудно понять, что всякое сколько-нибудь серьезное и значительное течение... пред которым стоит альтернатива: молчаливое самоупразднение из чувства дисциплины или борьба за существование, несмотря ни на какую дисциплину, — несомненно выберет второй путь?.. Остается лишь сделать вывод: да погибнет та «дисциплина», которая подавляет жизненные интересы движения! «История» бесспорно сделает этот вывод... Победа в конечном счете всегда окажется на стороне того, кто лучше, полнее и глубже понимает задачи революционного дела»⁵⁷.

Самая любопытная в брошюре последняя глава «Якобинизм и социал-демократия»⁵⁸. Когда на съезде экономисты обвинили «Искру» в якобинстве, Троцкий отверг упрек. Теперь же он обратил его против Ленина. Ленин встретил его едва ли не с гордостью. «Якобинец, — возражал он, — связанный с организаций пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, и есть революционный социал-демократ». Из брошюры видно, что Троцкий обдумывал обвинение в свете французской революции, которую недавно подробно изучал; и он указал на будущую драму русской революции. Якобинец и социал-демократ, утверждал он, по своей природе взаимно исключают друг друга. В условиях своей эпохи французская революция могла создать лишь буржуазное общество, основанное на буржуазной собственности. «Якобинство («максимум радикализма, какой мог быть дан буржуазным обществом») попыталось навечно остановить мимолетную, псевдоэгалитарную кульминацию революции, несовместимую с коренными тенденциями эпохи». Якобинская утопия была обречена: чтобы спасти ее, истории пришлось бы остановить свой бег. Конфликт между якобинством и его эпохой объясняет, почему именно так сложился менталитет и образ действий якобинцев. У Робеспьера со товарищи были свои метафизические идеи об Истине; но им не верилось, что их Истина завоюет сердца и умы народа. С патологической подозрительностью они оглядывались вокруг, и чудилось им, что из каждой щели выползают враги. Якобинцам пришлось провести резкую границу между собой и остальным миром, и они провели ее ножом гильотины. «Всякое притупление не принципиальных только, но личных границ между якобинизмом и остальным миром означало высвобождение внутренних центробежных сил». Политическая интуиция подсказала Робеспьеру, что, только перманентно находясь в осадном положении, он сможет продлить эфемерное завершение революции. «Они считали, что никаких человеческих гекатомб не будет слишком много, чтобы построить пьедестал для «истины»... Абсолютной вере в метафизическую идею соответствовало абсолютное недоверие к живым людям».

От якобинца, продолжал Троцкий, социал-демократ отличается оптимизмом, ибо он находится в гармонии с тенденциями эпохи. На пороге XX века, с ростом современной промышленности и рабочего класса, социализм перестает быть утопией. Социал-демократ и якобинец отстаивают «два мира, две доктрины, две тактики, две психологии, отделенные пропастью... Они — утописты, мы хотим быть только выразителями объективных тенденций. Они — идеалисты... мы... материалисты. Они — рационалисты, мы диалектики. Они отрубали головы, мы просвещаем их классовым сознанием».

Троцкий не отрицал, что между якобинцами и социал-демократами есть определенное сходство. И те и другие непримиримы: якобинцы боролись против moderantisme, доктрины умеренных; социалисты выступают против реформистского оппортунизма. Но социал-демократам не нужна гильотина. «Все интернациональное движение пролетариата было бы обвинено революционным трибуналом в модерантизме, — и львиная голова Маркса первою пала бы под ударом гильотины»⁵⁹. Робеспьер говорил: «Je ne connais que deux parties, celui des bons et celui des mauvais citoyens»⁶⁰. Этот политический афоризм начертан в сердце Максимилиана Ленина, чья «злостная и нравственно отвратительная подозрительность» является «плоской карикатурой трагической нетерпимости якобинства». (В той же главе Троцкий называет Ленина «бойким статистиком» и «неряшливым адвокатом».)

Необходимо сделать четкий выбор между якобинством и марксизмом — к такому заключению приходит Троцкий. Пытаясь соединить их, Ленин фактически отходит от социализма и выдвигает себя в качестве вождя революционного крыла буржуазной демократии. Основное обвинение, предъявленное Троцким Ленину,