Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Последнее, что успел сделать Совет, — объявить о финансовом бойкоте царизма. Совет призвал не платить налогов, принимать только золотые монеты, отказываться от бумажных банкнот и закрыть все счета в банках¹¹³. Исполком Совета выпустил «финансовый манифест», предложенный Парвусом, с осуждением коррупции в правительстве, его финансовой несостоятельности, подложных балансов и, в первую очередь, непредставительного характера. «Страх перед народным контролем, который раскроет перед всем миром финансовую несостоятельность правительства, заставляет его затягивать созыв народного представительства... Самодержавие никогда не пользовалось доверием народа и не имело от него полномочий. В настоящее время правительство распоряжается в границах собственного государства как в завоеванной стране». Манифест объявил, что русский народ не будет оплачивать царских долгов, и некоторое время спустя советское правительство напомнит западноевропейским кредиторам царя об этом предупреждении. Нравственные и политические доводы манифеста звучали убедительно, и все-таки в качестве акта практической политики бойкот всего лишь привел к тому, что ускорил столкновение, которого Совет изо всех сил стремился избежать. Обе стороны увидели в нем, и не без причин, прообраз восстания. Совет прибегнул к нему именно по той причине, что был не способен на вооруженные действия. «Исход один — свергнуть правительство, отнять у него последние силы. Надо отрезать у него последний источник существования: финансовые доходы», — утверждал Совет в манифесте, явно противореча самому себе: ведь часто он заявлял, что единственным способом свергнуть царизм является вооруженное восстание. С другой стороны, для правительства неуплата налогов могла иметь почти столь же тяжкие последствия, как и вооруженное восстание. Ему пришлось действовать незамедлительно¹¹⁴.

Днем 3 декабря Троцкий председательствовал на совещании исполкома, который должен был подготовить повестку дня для пленарного заседания Совета. Оно должно было вот-вот открыться. Троцкий сообщил о последних мерах правительства: губернаторы провинций получили полномочия вводить чрезвычайное положение, и кое-где это уже было сделано; забастовщикам угрожали большими штрафами; газеты, опубликовавшие финансовый манифест, были изъяты; министр внутренних дел собирался утвердить запрет на социалистические партии и поместить под стражу их руководителей. На этот раз и меньшевики и большевики предложили объявить всеобщую забастовку. В разгар дебатов стало известно, что в Совет вот-вот нагрянет полицейская облава. Исполком решил продолжать заседание, но отправить в безопасное место нескольких членов, которые в случае ареста остальных членов Совета продолжат действовать от его имени. Выбранные ушли, но тут же вернулись: здание уже окружили войска, казаки, жандармы и полиция. Тогда исполком единодушно решил не трогаться с места, но и не оказывать вооруженного сопротивления ввиду значительно превосходящих сил противника. Обсуждение продолжалось. Неподалеку раздался топот сапог и звон сабель. Из зала на первом этаже, где на пленарное заседание собирались делегаты, донеслись гневно протестующие голоса. «Товарищи, не сопротивляйтесь, — прокричал Троцкий с балкона. — Мы заранее объявляем, что здесь выстрелит только провокатор или полицейский!» Он велел делегатам сломать затворы на револьверах, прежде чем передать их полиции. Затем он вернулся на председательское место.

Представитель рабочей организации как раз объявил о готовности своего союза присоединиться к забастовщикам, когда отряд солдат и полиции занял коридоры. В зал, где заседал исполком, вошел офицер и начал читать ордер на арест. Вопрос был только в том, сможет ли Совет с достоинством выдержать собственную слабость и унижение. О сопротивлении не могло быть и речи. Но нужно ли сдаться смирно, понурив головы, послушно, как овечки? Склонность к театральности и гордость Троцкого не позволили ему сыграть главную роль в таком вялом и унылом спектакле. Но раз серьезный акт неповиновения был невозможен, Троцкому осталось прибегнуть к сарказму. И тогда он превратил последнюю сцену этого спектакля в остроумный и дерзкий бурлеск. Когда полицейский, повернувшись лицом к исполкому, стал зачитывать ордер, Троцкий вызывающе перебил его:

— Пожалуйста, не мешайте оратору. Если вы хотите выступить, сообщите свое имя, и я спрошу у совещания, желает ли оно вас выслушать.

Сбитый с толку офицер, не понимая, смеются ли над ним или ему нужно опасаться вооруженного сопротивления, дождался, пока делегат от профсоюза закончит выступление. Тогда Троцкий с серьезным видом спросил присутствующих, можно ли офицеру сделать «информационное» сообщение. Офицер зачитал ордер, и Троцкий предложил исполкому утвердить его и перейти к следующему пункту повестки дня. С места поднялся следующий оратор.

— Простите, — сказал полицейский, запнулся, растерявшись от такого неслыханного поведения, и повернулся к Троцкому, как бы ища помощи.

— Прошу вас не мешать, — резко оборвал его Троцкий. — Вы получили слово, сделали свое заявление, мы приняли его к сведению. Желают ли присутствующие еще раз заслушать представителя полиции?

— Нет!

— Тогда прошу вас покинуть зал.

Полицейский переступил с ноги на ногу, буркнул несколько слов под нос и вышел. Троцкий велел членам исполкома уничтожить документы и не называть своих имен полиции. Из нижнего зала донесся лязг затворов — делегаты выполняли распоряжение Троцкого.

Полицейский вернулся, на этот раз со взводом солдат. Поднялся один член исполкома и обратился к солдатам: царь, сказал он, в этот самый миг нарушает обещание Октябрьского манифеста, а они, солдаты, позволяют царю использовать их против народа. Офицер, боясь, что слова могут подействовать, поспешно вывел солдат в коридор и захлопнул за ними дверь.

— Даже сквозь закрытую дверь, — выступающий повысил голос, — солдаты услышат братский призыв рабочих.

В конце концов в зал заседаний вошел большой отряд полиции, и Троцкий объявил совещание исполкома закрытым.

Таким образом через пятьдесят дней закончилась эпопея первого в истории Совета рабочих депутатов.

Глава 6

Ликвидация Совета стала политическим событием первой величины, а главный его представитель — особо опасным государственным преступником. В воздухе по-прежнему витало ощущение политической нестабильности. В тюрьме, сначала в Крестах, потом в Петропавловской крепости, члены Совета находились на привилегированном положении. Формально их предписывалось содержать в одиночках, но камеры днем не запирались, и они могли свободно встречаться друг с другом, гулять в тюремном дворе, получать книги и чуть ли не в открытую продолжать активную политическую деятельность¹¹⁵.

На первых порах было неясно, не перестаралось ли правительство, ударив по Совету. Петербург протестовал забастовками, Москва всеобщей стачкой, которая привела к десятидневным боям на баррикадах. Даже подавление московского