King's Bounty: Зачарованная любовь - Фелинидский комиссар

— Где ты так научилась? — спросил я, когда староста, вздыхая, ушёл за солониной.

— Всегда умела, ква, — ответила Феанора. — Да и на болотах иногда приходилось.

— На болотах? Это как так?

— А вот так: сегодня ты заняла кочку рядом с комариным облаком, а завтра тебя уже хотят с неё согнать, и приходится договариваться. Или мухами поменяться, ква… ха… Когда я уже перестану так делать?

Когда мы уже собирались покинуть хутор, к нам подошёл ловец. Плечистый мужик в кожаной куртке, он сначала долго разглядывал меня, а потом заговорил с Феанорой:

— Сударыня, а лягуху вашу не продадите? Хорошая она у вас, крупная, да и пятнышки вон какие, золотые. Граф Аргус за обычных по серебряку платит, а за такую справную, глядишь, и два даст. Так я вам серебряк сразу, без торга, а с графом уж сам как-нибудь договорюсь.

Феанора промолчала. Я почувствовал, как у неё напряглось плечо, и посмотрел на неё одним глазом. Лицо у неё было неподвижное от напряжения.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Осип, сударыня. Я тут уже год лягух ловлю, меня весь хутор знает. Да что хутор — меня в Нетвилле сам граф в лицо знает! Я ему, почитай, больше всех перетаскал.

Пальцы на её опущенной руке медленно сжались в кулак.

— Весной, — сказала Феанора ровно, слишком ровно, — ты поймал семь лягушек. Светло-зелёных, с бурыми пятнами на голове и золотыми на спине. Они сидели вместе, на одной кочке, и не разбегались. Помнишь их?

Осип почесал в затылке и вполне добродушно засмеялся.

— Да разве их упомнишь, сударыня, когда я порой по мешку в день носил? — Он призадумался. — Хотя погодите-ка… на одной кочке, говорите? Было дело, было. Сидели, как дуры, и не прыгали даже, будто ждали кого. Я их всех разом и накрыл. Граф за них тогда по два серебряка дал за каждую, обрадовался очень. А что?

Можно было шепнуть Феаноре, она скажет Бертольду, и Осип прямо сейчас отправится проверять глубину болота, причём дополнительным оборудованием в виде камня на шее. Морально — крайне сомнительно, практически — убийство мирного жителя на глазах у всего хутора, после чего о королевском кладоискателе пойдёт соответствующая слава. Есть вариант заплатить ему, чтобы он больше никогда не ловил лягушек, но это не сработает — деньги возьмёт, а через неделю снова пойдёт с сачком, потому что граф платит тоже. Третий: ничего не делать. И четвёртый, о котором я вспомнил, только когда Осип уже собрался уходить.

— Погоди, — сказал я.

Осип застыл. Медленно повернул голову, глянул сначала на Феанору, потом на меня, потом снова на Феанору.

— Она… это… говорит, что ль? — выдавил он из себя.

— Он, — поправила его Феанора ледяным тоном.

— Говорю, — подтвердил я. — Точнее, спрашиваю. Как ты сдаёшь лягушек графу? Через главные ворота приходишь?

— Ч-через калитку, — пробормотал Осип, на всякий случай сделав шаг назад. — Что в восточной стене, со стороны пруда. Малая такая, для своих, с окошком зарешечённым. Стукнешь трижды — граф сам выходит принимать, лично в руки, никому не доверяет. Пересчитает, осмотрит, каждую в руки возьмёт, поц… платит сразу.

— А куда несёт?

— Так в подвал, известно куда. Там у него чаны с водичкой, тёпленькой… — Осип запнулся, потому что Феанора посмотрела на него как на врага народа. — Я того… я пойду, сударыня. И вы, господин… лягуха… тоже не хворайте.

И ушёл, оглядываясь через плечо, а потом и вовсе припустил бегом.

— Зачем тебе это? — спросила Феанора, когда он скрылся за ближайшей избой.

— Затем, что в замке со стенами в три человеческих роста лучше знать хоть один дополнительный вход, — ответил я. — На всякий случай.

— Ты же хотел договориться, ква. Полюбовно.

— Хотел. И хочу. Но вдруг он не захочет? А тут такой шанс.

Феанора ничего не ответила и пошла по мосткам к армии, не оглядываясь. До самого вечера она не сказала ни слова.

Ночевали на сухом островке в трёх часах от хутора, и, когда лагерь угомонился, Феанора села у костра, положила на колени мою счётную книгу и долго смотрела на неё, не открывая.

Её я вёл с первого месяца, с того самого дня, как понял, что армия — это не столько мечи и луки, сколько бесконечный поток расходов: жалованье, провиант, потери, пополнения, долги и обещания — всё, что армия съедает, тратит и теряет, всё, что приходит и уходит. В игре был просто счётчик золота, уменьшающийся при найме и покупке артефактов, а здесь, как выяснилось, всё считать приходилось самому, иначе через месяц окажется, что денег нет, а куда они делись — непонятно. Писать в ней теперь я не мог: перо в лягушачьей лапе держаться почему-то отказывалось наотрез.

— Диктуй, ква, — сказала Феанора, открывая книгу на заложенной странице.

Я начал надиктовывать числа и записи к ним. Крупа, рыба и солонина с хутора ушли в новый столбик. Ради интереса Феанора сравнила их со старыми и прыснула в кулачок. Я сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил диктовку. Сорок семь дезертиров из крестьян, и немедленный подсчёт, сколько золота это сэкономило и сколько отныне груза приходится на оставшихся, а также пометка на полях: начнут роптать — заплатить вдвое.

Она некоторое время записывала, а потом перо в её руках стало двигаться всё медленнее и медленнее, пока не замерло. Феанора молчала, глядя в огонь, и я видел, как пламя отражается в её глазах.

— Он их не помнит, — сказала она. — Осип. Сто шестнадцать дней прошло с тех пор, как он их поймал. Я считала, каждый день считала. А он даже не помнит, потому что для него они были четырнадцатью серебряками.

— Жалеешь, что не оказалась рядом тогда? — спросил я и тут же пожалел.

Но Феанора не обиделась. Она только пожала плечами.

— Я же тогда была просто лягушкой — что бы я ему сделала? Все, на кого я могла охотиться, — комары, мухи да стрекозы, — сказала она глухо. — Так что когда он накрыл их сачком, закинул в мешок и ушёл, я сидела в камышах и смотрела на это, будучи не в состоянии сделать хоть что-то, потому что я была лягушкой, а он — человеком. Потом я пошла за ним, до самого Нетвилля, а там стена в три роста да калитка на засове.

Мне захотелось сказать что-нибудь правильное, но ничего в голову не шло.

—