Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю - Майкл Пемброк
В эпоху, когда столовая посуда была тяжелой и неуклюжей, фарфор отличался изяществом и невероятной тонкостью. Стекло билось, глиняная и керамическая посуда трескалась, а пьютер[207] был тусклым, но фарфор поражал неземной красотой, прочностью и прозрачностью. Он был тверд, как кремень, издавал чистый звук при постукивании и просвечивал так, что сквозь него проникал солнечный свет. Несмотря на кажущуюся хрупкость, физические свойства – высокая плотность и низкая пористость, низкая проницаемость и высокая упругость – обеспечивали фарфору неожиданно высокий уровень долговечности и устойчивости к повреждениям. Глиняная посуда этрусков, греков, римлян и персов не шла с ним ни в какое сравнение.
На протяжении сотен лет после того, как Марко Поло привез на Запад первый образец фарфора, его изготовление оставалось загадкой. В 1550 году один итальянский астролог писал, что фарфор «делают из некоего сока, который сгущается под землей и привозится с Востока»[208]. Спустя несколько лет какой-то французский миссионер фантазировал: «Яичную скорлупу и раковины[209] пуповинных рыб[210]» «истирают в порошок… смешивают с водой… лепят вазы… зарывают в землю… выкапывают через сто лет… [и] выставляют на продажу». Другие считали, что подобный процесс созревания занимает «80 или 100 лет» и «одно бескорыстно дальновидное поколение действует на благо своих потомков»[211]. Подземную теорию поддержал в XVII веке английский философ, юрист и лорд-канцлер Фрэнсис Бэкон, утверждавший, что фарфор – это «искусственный цемент»[212], который проходит процесс «затвердевания», будучи «надолго закопанным в землю».
Марко Поло дал материалу название porcellana – так называются раковины каури, чью блестящую белую поверхность он напоминал. Он поэтично описывал фарфор несравненной красоты, который видел в городе, названном им Тинуги, – возможно, это был Цзиндэчжэнь. По словам Поло, «нельзя вообразить ничего прекраснее»[213], чем эти чаши, которые «изготавливаются только здесь и отсюда развозятся по всему миру». Людей влекла не только красота фарфора, но и его загадка. Трансформация из рыхлой земли в изысканнейшую посуду выглядела чудом; это превращение порождало ауру волшебства и таинственности.
Не скрывал своего благоговения и иезуитский миссионер Маттео Риччи, который писал в дневнике:
«В европейской керамике нет ничего подобного ни в отношении самого материала, ни в отношении его тонкой и хрупкой конструкции… [он] высоко ценится теми, кто предпочитает на своих пиршествах изящество, а не показную пышность… [и он] выдерживает жар горячей пищи, не трескаясь»[214].
Некоторые даже верили, что фарфор наделяет любую пищу или жидкость, находящуюся в нем, неуязвимостью к яду[215] – что стало бы серьезным преимуществом в Италии эпохи Возрождения. В португальских королевских коллекциях[216] фарфор начал появляться после того, как Васко да Гама, возвратясь из своего исторического путешествия, подарил королю Мануэлу дюжину предметов. До этого были известны лишь два предмета из фарфора, попавшие в Европу: образец, привезенный Марко Поло, и так называемая Фонтхиллская ваза селадонового (бледно-зеленоватого) цвета, которую монгольский посланник в 1338 году подарил королю Венгрии Людовику I Великому, направляясь к папе Бенедикту XII. Полвека спустя после возвращения Васко да Гамы один португальский священнослужитель порекомендовал такую посуду папе Пию IV во время обеда в Ватикане, сообщив Его Святейшеству:
«Я бы посоветовал всем государям предпочесть эту посуду всем прочим сервизам и изгнать серебро со своих столов. В Португалии мы называем это порселен. Он прибывает из Индии, а производится в Китае. Эта глина настолько тонка и прозрачна, что по белизне превосходит горный хрусталь и алебастр»[217].
К концу XVI века самой большой коллекцией фарфора[218] в Европе – более 3000 предметов – обладал Филипп II, король Испании и Португалии из династии Габсбургов. Среди первых ценителей новинки во Флоренции времен Ренессанса была знаменитая семья Медичи. В описи имущества Франческо I Медичи на момент его смерти в 1587 году значилось свыше 300 предметов из фарфора[219]. При жизни он содержал алхимическую мастерскую в Уффици, где его верные алхимики тщетно пытались разгадать секрет фарфора. Несколько лет спустя преемник Франческо, его брат Фердинандо Медичи, преподнес скромный подарок из шестнадцати фарфоровых предметов[220] эпохи Мин Кристиану I, курфюрсту Саксонии. Собрание фарфора английской королевы Елизаветы I к моменту ее смерти в 1603 году насчитывало более 1500 предметов[221] – благодаря грабежам Фрэнсиса Дрейка и Уолтера Рэли. Среди богатых и коронованных особ Европы распространился недуг под названием la maladie de porcelain («фарфоровая болезнь»): они никак не могли насытиться этой изысканной китайской посудой.
Массовому европейскому потребителю фарфор стал доступен только в XVII веке – когда голландцы начали грабить португальские каракки, возвращавшиеся из Макао. Фарфор того времени получил название «краак» – от наименования этих трехмачтовых португальских кораблей, несших одновременно прямые и косые паруса. Голландцы следовали бизнес-модели узаконенного пиратства, заданной англичанами. Уолтер Рэли прославился в 1592 году, когда захватил семипалубный португальский корабль Madre de Deus («Матерь Божия»), богатства которого, по слухам, равнялись почти половине английской казны[222].
В 1604 году нашумевшая продажа груза с захваченного португальского судна Santa Catarina на аукционе в Амстердаме принесла Ост-Индской компании (VOC) «около 3,5 миллиона гульденов, или 35 тысяч килограммов серебра»[223]. Выручка поражала воображение. В эпоху, когда голландский рабочий зарабатывал 350 гульденов в год, первоклассный дом в Амстердаме стоил около 5000 гульденов, а за 100 тысяч гульденов можно было купить каракку, способную доплыть до Китая, добычи всего с одного корабля хватило бы, «чтобы купить около 750 домов в самом престижном районе города» или «построить флот из тридцати пяти каракк». Ее стоимость составляла «полные 54 % от величины всего акционерного капитала VOC». Гуго Гроций восторженно писал: «Кто не дивился этому богатству, явленному миру?»[224]
Подобный размер добычи открыл глаза европейским купцам на масштабы прибыли, которую могла принести торговля с Китаем. А где прибыль, там и торговля. Это был золотой век Голландии, когда Нидерланды являлись самым динамичным экономическим регионом Европы[225] – богатейшее общество, первая в мире фондовая биржа, самые роскошные дома. Благодаря господству Голландской Ост-Индской компании на Востоке в XVII веке голландцы раньше других жителей Северной Европы пристрастились к восточной экзотике: чаю и фарфору из Китая и тюльпанам из Турции. Французская, Английская, Датская и Шведская Ост-Индские компании отставали от португальцев и голландцев как минимум на сто лет.
Очень скоро фарфор стал «обычным предметом в голландских домах»[226]. Уже в 1614 году один богатый горожанин
Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр.