Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Другой корпус литературы, который, по моему предположению, читал Гурджиев, — неоплатонический, — был доступен ему на греческом языке, и мы видели в «Вельзевуле» два фрагмента, а также упражнение «Ежедневное умирание», которые настолько похожи на идеи Ямвлиха, что едва ли мыслимо, чтобы Гурджиев прямо или косвенно не знал Ямвлиха (и свидетельства Юлиана о Ямвлихе).

Есть основания признать, что Гурджиев путешествовал по Ближнему и Среднему Востоку, по Центральной Азии и вплоть до Тибета и Индии, а также посещал Афон. Но он почти наверняка также изучал медицину в Афинском университете, основанном в 1837 году, и сохранил свои учебники. Круг его возможных источников был весьма обширен. Он, несомненно, что-то почерпнул из большинства мест, где побывал. В особенности с возрастом в нём стала проявляться восточно-православная религиозность. Его истолкование православной литургии, согласно которому Трисвятое выражает Луч творения, со всей силой указывает — и даже требует признать — тесную связь между «древним знанием», которому он учил, и эзотерической православной традицией (см. разделы 14.1 и 14.6). В конечном счёте, полагаю я, его преображённое созерцание было способом навести мост между пониманием монастырей Афона и условиями современной европейской жизни.

Возникший здесь образ Гурджиева разительно отличается от всех известных мне, по крайней мере в публичном пространстве. Гурджиев этих страниц имел немало недостатков и часто просчитывался. Он нашёл весьма интересные идеи в Азии и на Афоне и, по-видимому, за время своих путешествий взрастил или развил весьма примечательное бытие. Но он переносил восточные монастырские техники из целого ряда религиозных культур — главным образом православно-христианской, суфийской и тибетско-буддийской, вероятно, именно в таком порядке, — в совершенно иные, городские и светские культуры.

Я утверждал, что Гурджиев в основе своей был мистиком, однако Европа и Соединённые Штаты периода его зрелой деятельности были гораздо более секулярными, чем Восток. Между его мистическими устремлениями и необходимостью обращаться к секулярному человечеству неизбежно существовало определённое трение. Он отказался от монастырских методов, но обнаружил, что вынужден идти на компромисс, поскольку человечество пребывало в слишком глубоком сне, чтобы пробудиться даже с помощью применявшейся им шоковой тактики. Его заслуга заключалась в том, что он пытался адаптировать свои методы по мере необходимости. Мне кажется, что с возрастом он не только становился всё более религиозным, но и делал больший упор на собственные идеи и техники и меньший — на учения, которые он где-то и как-то перенял, такие как Луч творения. Он не отрекался от них, но не счёл их столь полезными, как предполагал ранее, поэтому ему пришлось меняться. В результате пересмотра своей позиции после автомобильной аварии 1924 года он решил писать сам, разочаровавшись в Успенском. Он работал с Орейджем, но как раз тогда, когда их сотрудничество, казалось, вот-вот увенчается успехом — завершённой книгой и процветающими группами в Соединённых Штатах, — Гурджиев саботировал собственные начинания. Возможно, это была просто-напросто ошибка.

Но Орейдж действительно побудил Гурджиева развивать свои упражнения созерцательного типа. Они начались, по-видимому, с декабря 1930 года и включали в себя сознательное поглощение воздуха и обретение собственного присутствия — ощущения, чувства и знания «Я есмь». Следы этого развития обнаруживаются в «Вестнике грядущего добра» и в «Вельзевуле», где смутно упоминались соответственно «преображённое созерцание» и «айессириттоорасснийское созерцание». Ни то, ни другое выражение не вошло в широкий обиход. Он разрабатывал эти упражнения на протяжении 1930-х годов и ко времени своих парижских групп в годы Второй мировой войны был почти виртуозом в импровизации оригинальных упражнений, в целом, хотя и не всегда, придерживаясь нескольких простых принципов (см. более подробный обзор в разделе 10.8). Эти принципы неявно содержались в трудных третьей и пятой лекциях «Жизнь реальна». Они были доведены до окончательной отточенности и выражены в художественной форме в упражнениях, которым он обучал де Зальцман и супругов Эйди, — не в последнюю очередь в ежедневной подготовке с её программой, «Четырёх идеалах», «Господи, помилуй», «Цветовом спектре» и упражнениях «Ясные впечатления».

Если попытаться выразить это одной фразой, цель созерцательных техник Гурджиева заключалась в том, чтобы помочь упражняющемуся приблизиться к реальности. По этой причине обзор его идей и методов в главе 1 начинался с реальности. Такое приближение, по Гурджиеву, должно сочетать в себе внутреннюю и внешнюю жизнь. В одной недатированной стенограмме Гурджиев утверждает:

Упражнения Гурджиева, подобные созерцанию, были задуманы так, чтобы внешняя жизнь (жизнь в социальной сфере) и внутренняя жизнь гармонизировались благодаря развитию индивидуальной реальности человека, обладающей сознанием, совестью и волей. Тогда люди могли бы намечать цель и достигать её — то есть они могли бы «делать». Чем дальше продвигался Гурджиев, тем больше он приходил к убеждению, что время в тишине, без отвлечений, когда три главных мозга работают сообща ради цели, — то, что он называл «особым состоянием», — необходимо.

Гурджиев был мистиком. В конечном счёте преображённое созерцание в терминах Гурджиева — это, как я полагаю, метод мобилизации силы воли для изменения собственного состояния в соответствии с желанием сознания и совести. Выражаясь более традиционным языком, это созерцательный метод согласования себя с духовной целью — поначалу временно, но с целью достижения относительного постоянства. Это был метод развития собственного индивидуального «Я». Это не означает, что он был эгоистичным; разумеется, в нём есть нечто и для себя — для Гурджиева притязания на абсолютный альтруизм были чистейшим лицемерием. Даже религиозные верующие надеются обрести спасение, нирвану, фана или какую-то иную цель для самих себя. Но всё упирается в вопрос о «Я». Как говорил Гурджиев, за реальным