Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

я излагаю свои доводы в пользу такого взгляда на исключительную важность Орейджа для преображённого созерцания Гурджиева. Говоря о том, чего намеревался достичь Гурджиев, необходимо помнить, что он часто повторял своим ученикам, чтобы они не работали ради результатов. 18 января 1944 года Гурджиев сказал человеку, который не мог выполнять упражнения из-за того, что был опьянён достигнутыми результатами: «Вы пока не можете ожидать результатов. Вы можете только выполнять упражнение. Чтобы научиться играть мелодии, требуется много времени. . . . Думайте только о будущем, когда ваша игра может приобрести другое качество и вы сможете стать пианистом».11 И всё же, когда Гурджиев давал упражнение, но никто о нём не упоминал и оно «не привело ни к каким результатам», это было плохо, и он повторял его.12 Таким образом, предписание не работать ради результатов, вероятно, означает не настаивать на определённых результатах в заданные сроки — то есть не пытаться форсировать внутренние процессы. Однако если бы в какой-то момент человек не получал никаких результатов, вообще не было бы смысла браться за упражнение. Поэтому 7 декабря 1941 года Гурджиев наставлял одного человека выполнять упражнения как служение или обязанность, а не ради результатов: они, по его словам, придут позже.13 Это аналогично высказыванию Гурджиева о группах, которые, как он часто говорил, были необходимы: Вы подходите ко всему слишком теоретически . . . В самом существовании групп нет никакой особой пользы, и в принадлежности к группам нет никакой особой заслуги. Польза или полезность групп определяется их результатами.14 [Курсив мой] Это подводит меня к последнему предположению: вполне может быть, что в 1930-е годы Гурджиев попросту не знал, что делать, лишившись помощи Орейджа. Гурджиев принёс так много, и всё же, как он признавал, мало что, по-видимому, работало. Применение его методов в мире казалось слишком трудным для людей; возможно, действительно было необходимо изолировать их от мира в том, что он называл «особым состоянием», по крайней мере на какое-то время, чтобы могло происходить внутреннее развитие, к которому он призывал. Если они не могли грести в бурной воде, пусть начинают в спокойной. Возможно, Гурджиеву было трудно адаптировать методы, усвоенные в восточных монастырях, к западной городской жизни, но он не прекращал попыток. К моменту своей смерти он чувствовал, что достиг своей цели.

Главная причина обсуждать источники преображённого созерцания Гурджиева заключается в том, что они могут пролить свет на его прошлое, его деятельность, его цель и его надежды. Если верен мой тезис из главы 9 о происхождении его созерцательных и внутренних упражнений, то он не только изучал исихастскую традицию христианства, но и вернулся к ней, чтобы восполнить ощущаемый им пробел в своей системе. Методологические вопросы я рассмотрел в готовящемся исследовании.15 Здесь нет необходимости повторять их.

Гурджиев хотел заставить людей бороться за то, чтобы понять его. И здесь он, пожалуй, преуспел сверх всяких ожиданий. Одна из главных трудностей заключалась в том, что между его фундаментальным мистицизмом и его стремлением представить если не светское учение, то по меньшей мере такое, которое было бы приемлемо для секуляризирующегося мира Европы двадцатого века, существовало, как мне представляется, напряжение. Чем больше Гурджиев использовал преображённое созерцание, тем более явно религиозным он становился. Я утверждаю, что это совершенно понятно: источником этих упражнений был Афон.

Но такое развитие расходилось с более ранним учением и с тех пор порождает путаницу. Я приведу лишь один пример подобных заблуждений, поскольку он недавний, научный и содержится в труде, в остальном авторитетном и даже фундаментальном. Я имею в виду книгу Седжвика «Западный суфизм: от Аббасидов до Нью-Эйдж». Наряду с рядом блестящих прозрений, подход Седжвика к Гурджиеву, при всём уважении к Седжвику, ошибочен. Во-первых, здесь присутствуют простые фактические ошибки: Гурджиев не утверждался «в российских теософских и спиритуалистических кругах между 1899 и 1903 годами», и текст, на который он ссылается, — «Вестник» Гурджиева, — также этого не говорит.16 Самая ранняя возможная дата появления Гурджиева в России в качестве учителя — 1911 год (см. раздел 1.2). Утверждать, будто «так называемое „учение Гурджиева“, вероятно, по меньшей мере в той же степени принадлежит Успенскому, сколь и Гурджиеву»17, значит превратно понимать Успенского — например, то, как учение Гурджиева о самовспоминании стало «чудом», означавшим, что теперь «работа над собой была не просто пустыми словами, а реальным фактом, полным значения, благодаря которому психология становится точной и в то же время практической наукой».18 Примеры того, как Гурджиев поправлял и часто изумлял Успенского, можно было бы значительно умножить.19

Но, пожалуй, самое радикальное недопонимание из всех вызвано напряжением между мистическим сердцем Гурджиева и его светским фасадом. Седжвик придерживается мнения, будто для Гурджиева важно только сознание, а не душа. Он утверждает: «Ко второй половине двадцатого века „расширение сознания“ станет новым стандартом, а единение души с Единым станет маргинальным. Гурджиев был пионером этой трансформации».20 Это не было бы верно даже в отношении учения Гурджиева в России, но ещё более очевидно не соответствует его позднейшему этапу. «Вельзевул», которого читал Седжвик, изобилует упоминаниями души и духа, тела Кесджан и высших бытийных тел. Гурджиев же принёс учение, согласно которому считать расширение сознания чем-то иным, нежели ещё одним аспектом единения с Единым (диалогического единства у Гурджиева), было ложной дихотомией (см. разделы 2.2 и 8.3).21

Как отмечалось в самом начале, Гурджиев намеренно стремился быть трудным для понимания. Разобрать имеющиеся свидетельства непросто, но теперь, когда мы это проделали, можно кратко сформулировать определённые выводы. Во-первых, я не утверждаю, что вся система Гурджиева была заимствована у исихастов, — лишь то, что для своих внутренних упражнений он адаптировал Иисусову молитву и связанное с ней использование чёток. Я упомянул не только сходства, но и различия между идеями Гурджиева и исихазмом. Я отметил, что Гурджиев мог читать рассматриваемый материал либо на греческом, либо на русском языке (или на обоих). Я показал, что этот материал был популярен в России времён Гурджиева как благодаря переводам «Добротолюбия», так и благодаря снискавшей огромную популярность русской книге «Откровенные рассказы странника» («Путь странника»). Мы видели, что и «Добротолюбие», и «Путь» были известны Успенскому и, вероятно, Гурджиеву, и что Гурджиев указывал на Афон как на родину упражнения «Я есмь» и