Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Теперь мы переходим к итогам и заключению: что представляли собой созерцательные упражнения Гурджиева? Этот вопрос можно рассмотреть в трёх аспектах: каковы были их форма и цель? Каков был их источник? Какова была их природа? Наконец, я задаю вопрос: что говорит творение о создателе? То есть что эти упражнения говорят нам о Гурджиеве?

Теперь мы рассмотрели множество разнообразных упражнений, начиная с проведённого мной разграничения между задачами, дисциплинами и преображённым созерцанием (см. раздел 0.2). Под «преображённым созерцанием», выражением из «Вестника грядущего добра», и «айессириттоорасснийским созерцанием», термином, введённым в «Вельзевуле», я понимал те упражнения, которые практикуются с осознанным намерением всех соответствующих способностей практикующего, дабы усваивать, преобразовывать и облекать в теле практикующего то, что Гурджиев называет «священными космическими веществами, требуемыми для облекания высшего бытийного тела, каковую их священную бытийную часть . . . они называют душой»5. Хотя Гурджиев не всегда прямо формулировал этот последний элемент — кристаллизацию души, — он сказал достаточно, чтобы показать, что это было конечной целью. Однако чаще он говорил о необходимости прийти к собственному присутствию, собранному состоянию — тому, что он называл ощущением «Я есмь».

Эти упражнения не всегда требовалось выполнять в уединении: над ними можно было, подобно упражнению «Подготовка почвы» и Первому вспомогательному упражнению, работать в социальной сфере жизни (например, идя по улице). Но некоторые из его упражнений нужно было выполнять в тихом уединении, и первым из них было упражнение 1930 года для цели и энергии (см. раздел 10.2). Упражнение «Подлинный долг бытия» из «Вельзевула» также лучше всего было выполнять в «особом состоянии». Кроме того, Гурджиев стал требовать, чтобы всё большее число его упражнений выполнялось сидя и без отвлечений. Хотя в «Вельзевуле» он говорил, что айессириттоорасснийское созерцание необходимо для облекания высших бытийных тел, лишь в упражнении «Четыре идеала» 1948 года он сказал Джорджу Эйди, что по завершении упражнения тому следует оставаться в течение десяти или пятнадцати минут внутри своей атмосферы, чтобы «в спокойствии усвоить отложившиеся в вас результаты, которые иначе пропали бы даром» (см. раздел 13.2).

Я изложил свой взгляд на исторический аспект первоначального нежелания Гурджиева использовать упражнения созерцательного типа и последующего их принятия им (см. раздел 10.8). Тематически Гурджиев создавал их в широком, если не в крупном масштабе, импровизируя в соответствии с нуждами своих учеников. Но они всегда разворачивались из ограниченного ряда принципов, которые я охарактеризовал бы следующим образом:

1. Необходимость сознательно ощущать своё тело в расслабленном состоянии; 2. сохраняя при этом некоторую осознанность своего чувства (главным образом чувства присутствия); 3. причём всё это направляется нерассеянным интеллектом. Если это поддерживалось, могли возникнуть три благоприятных результата: 4. единое спокойствие в общем присутствии; 5. высшие водороды могли восприниматься и усваиваться; 6. а высшие бытийные тела — облекаться, что позволяет высшим и низшим центрам работать сообща, в унисон. В конечном счёте это позволяло достичь великой цели: 7. обретения упражняющимися собственного реального «Я», наделённого силами сознания и воли, выражающего их собственную индивидуальность и способного слышать и поддерживать свою совесть. Если результаты преображённого созерцания были столь желательны, почему Гурджиев не ввёл его в свою систему раньше? Полагаю, самый глубокий ответ заключается в том, что созерцание представляет собой метод, заимствованный из монастырей, и потому находилось в противоречии с Четвёртым путём Гурджиева именно оттого, что созерцание уводит человека из повседневной жизни социальной сферы, тогда как он хотел, чтобы его ученики были заняты своей обычной деятельностью. В этом отношении, хотя принципы Гурджиева и дают глубокое объяснение того, что такое созерцание и почему оно может действовать, оно тем не менее не согласуется с идеальной системой Гурджиева. В этом не было ничего произвольного: для Гурджиева монастырь оставлял человека слабым и неспособным справляться с требованиями жизни.6 Иначе говоря: для Гурджиева созерцание представляет собой компромисс. Это был компромисс, которого он хотел избежать, но в итоге пришёл к выводу, что не сможет. Тот факт, что он начал использовать внутренние упражнения в своих Движениях, или «священных танцах», только в 1937 году7, подкрепляет моё предположение о том, что он избегал введения упражнений, подобных созерцанию. Кроме того, я полагаю, что Гурджиев придерживался взгляда, согласно которому родственные явления гипнотизма, внушаемости, воображения, самообмана и медитации были обоюдоострым мечом — опасным, но обладавшим и конструктивными возможностями.8 Ни одна из техник Гурджиева ни в малейшей степени не вела к трансу (отсюда явное отвержение Успенским трансов как «высшего сна»). Более того, ученик должен был не только становиться более бдительным во время выполнения упражнений и благодаря им, но и прямо связывать своё состояние в конце упражнения или Подготовки с моментами, заранее выбранными в течение дня. Для Гурджиева созерцание никогда не могло быть единственным методом; скорее, оно служило подспорьем, делающим другие методы более эффективными. Гурджиев давал упражнения для выполнения в одиночестве и без помех: иногда он особо советовал упражняющимся не позволять никому беспокоить их (напр., раздел 11.7). Подобные условия были необходимы в начале, чтобы можно было прийти к чему-то в оптимальных условиях, а затем проверить себя в более трудных (см. раздел 11.5). И всё же оставалось верным то, что упражнение, которое удавалось выполнять лишь в спокойной обстановке, было, как он сказал 20 апреля 1944 года, «менее полезным».9 Тогда же он велел человеку, практиковавшему два упражнения — одно в спокойных условиях, другое в социальной сфере, — поменять местами условия, в которых они выполнялись.10 Этим он, как я полагаю, хотел сказать, что полезнее было бы вызывать направляющее присутствие и внимание в том, что он называл «жизнью», но что на практике человеку необходимо упражняться как в спокойных, так и в более активных условиях. Мне также представляется более чем вероятным, что упражнения Гурджиева развивались под влиянием Орейджа, который развернул практические упражнения, применявшиеся Гурджиевым в Приёре, в ряд умственных и визуальных упражнений, опубликованных им в 1930 году. Гурджиев рассердился на публикацию Орейджа, и менее чем через пятнадцать лет уже преподавал серию упражнений, превосходившую работу Орейджа. Но этот корпус был развит на основе методов самого Гурджиева. Возможно, он даже был написан и опубликован с разрешения Гурджиева: в разделах 1.5, 5.2 и 5.3