Ночи беглеца - Джозеф Уэмбо

Но Линн тут же ее разуверил. Нахально уставившись на бюст женщины, он сказал:

— Исключительно рад с вами познакомиться. Чем могу служить?

— Я хотела бы видеть… миссис Берроуз. Кажется, ее имя Бретта, — начала та тоненьким голосом. Как раз

такой голос, по мнению Линна Каттера, должен быть у женщины с такими буферами.

— Брида Берроуз — это я. Брида, а не Бретта. Это

ирландское имя.

— Мне посоветовал сюда обратиться один знакомый моей знакомой. Я хотела бы… кое о чем посоветоваться.

Линн понял намек и сказал:

— Я подожду в приемной.

Брида подумала, что, проходя мимо женщины, Линн непременно покосится на ее зад. Он, конечно, так и сделал. Брида сама невольно бросила взгляд на его зад и была вынуждена признать, что он очень даже ничего.

Когда Линн вышел, женщина сказала:

— Прежде чем называть фамилии, я должна знать, во сколько мне обойдется кое-какая услуга.

— А что бы вы хотели? — спросила Брида.

— Тут вот какое дело. У меня есть дружок. Женатый. Мы познакомились в отеле, я там работала маникюршей. Мы с ним уже три года гуляем, и он обещал, что разведется и женится на мне, но как доходит до дела, у него вечно какие-нибудь отговорки. Теперь-го я знаю, что он обманщик и все врет.

— Если вы это знаете, то что я могу для вас сделать?

— Я хочу, чтобы вы сфотографировали его в постели с женщиной.

— Еще с одной женщиной?

— Да нет, — сказала она, не вынимая изо рта жвачку, что сильно огорчило бы Линна Каттера, если бы он это видел. — У него только одна женщина. Со мной.

— Вы хотите, чтобы вас сфотографировали, когда вы занимаетесь любовью?

— Ну да. Как следует, чтобы все было видно. Но чтобы он ничего не заметил.

— Зачем?

— Я пошлю фотографию его жене, пусть знает, какой он подонок.

— Вы хотите его наказать?

Нет. Я хочу, чтобы он на мне женился. Пусть она

его выгонит. Раньше я собиралась выйти за другого, а этот все мне испортил, потому что заставил меня в него втрескаться. Я ему скажу, что, должно быть, тот, первый, нанял кого-то нас сфотографировать.

Простите, но такими делами я не занимаюсь.

— Почему?

— Это слишком сложно.

Ну хорошо, а если бы вы взялись, сколько бы это стоило?

Я за это не возьмусь ни за какие деньги.

— Вот те раз, сказала женщина совсем другим тоном. Надо же, обыкновенная полицейская ищейка, а как задается!

Линн услышал, как Брида что-то громко сказала, потом что-то еще громче ответила женщина. Потом дверь распахнулась, разъяренная женщина вылетела в приемную и крикнула Бриде:

— У меня для таких одно слово — говно собачье!

Когда женщина выбежала в коридор, Линн взглянул на Браду. Она смотрела на него сквозь модные очки, а на губах у нее была та самая злая ухмылка, которая почему-то так его раздражала.

— Не одно, а два, — сказала Брида.

— Что? — переспросил Линн.

Два слова. «Говно» и «собачье».

У вас очки запотели, сказал Линн. — Должно

быть, это я на вас так действую. Только возвращаясь домой под вечер, Брида Берроуз почувствовала, как она устала. Дело Клайва Девона тут было ни при чем; может быть, она его распутает, может быть, нет, в любом случае заниматься им придется — слишком хорошие деньги, чтобы от них отказываться. Просто очень утомительно снова работать с мужчиной:

она уже успела от этого отвыкнуть с тех пор, как ушла из полиции.

Приятели по полицейской академии предупреждали ее, что после отставки ей несколько месяцев будет вспоминаться только хорошее, а следующие несколько месяцев — только плохое. Похоже, этот остряк-самоучка Линн Каттер пробудил самые неприятные воспоминания.

Когда городские власти Лос-Анджелеса впервые решили отправлять женщин-полицейских патрулировать улицы, Брида оказалась одной из первых. К тому времени, как в июне девяностого она ушла в отставку, женщинам-полицейским уже не так доставалось, хотя те, кто помоложе, и жаловались, что почти ничего не изменилось. Но она-то знала, как обстояло дело раньше. Когда она только начинала выходить на патрулирование, женщине некому было даже пожаловаться.

В те дни полицейские-мужчины очень любили стоять с идиотской ухмылкой и смотреть, как женщина пытается затолкнуть в пьяновозку здоровенного алкаша, так что у нее от натуги лопается лифчик. А сколько раз ее оставляли совсем одну в каком-нибудь темном страшном месте — она не сомневалась, что это нарочно! Временами ей даже казалось, что в случае чего за нее никто не заступится, как заступились бы за мужчину, пока она не докажет, что ничем не хуже любого мужика.

И проявить себя один раз было мало — приходилось проявлять себя снова и снова. Если новичок-мужчина во время испытательного срока совершал ошибку, считалось, что это ничего, еще зелен, научится. Если точно такую же ошибку делала женщина, это означало, что она никуда не годится, и ее тут же увольняли. Пройдя через все тяготы обучения и получив наконец диплом, женщина-полицейский вскоре начинала понимать; неприятности для нее только начинаются.

Но, несмотря на это, Брада гордилась тем, что работает в полиции. Там она подружилась с прекрасными

людьми — похоже, теперь ей таких больше не найти. По крайней мере, когда мужчина и женщина шли в патруль — даже если по характеру они подходили друг другу не больше, чем Горбачев с Ельциным. — стоило одному оказаться в опасности, как другой стоял за него насмерть. В гражданской жизни такого не бывает, и этого ей сейчас очень не хватало.

Правда, она прекрасно видела и ту мужскую солидарность, которая так важна для полицейского, ту сплоченность, которая заставляет пробовать на женщинах- полицейских все грубые, а иногда и злые шутки и розыгрыши. Она знала и то, что бабы — вечная тема мужских разговоров. Никто из них не сомневался, что любую женщину в полиции можно трахнуть и долг каждого мужика — это доказать.

При этом женщина-полицейский все равно оставалась женщиной, и время от времени ей приходилось заменять мать или старшую сестру каждому из этих Рэмбо в голубых мундирах, когда ему позарез нужно было излить кому-нибудь душу и пожаловаться на суку-жену, или на гада-сержанта, или на неблагодарность налогоплательщиков. Много раз она выслушивала все их жалобы. Похоже, у них появляется острая нужда излить свои чувства всякий раз, когда рядом с ними в патрульной машине оказывается женщина. «Мамочка, сделай, чтобы все стало хорошо!»

Но не дай Бог, если