"Зарубежный детектив 2026-30". Компиляция. Книги 1-12 - Сара Парецки

Я держала пальцы неподвижно, не в состоянии реагировать на его прикосновение.

– Четыре дня назад вы оба, и ты, и он, сказали мне, что самая вероятная подозреваемая личность – это Теймар Хаукингс, а не Фейбиан. Кажется, вы также подозревали, что я могла бы сфабриковать улики, чтобы выгородить ее.

– Полегче, Вик. Мы работаем с тем, что имеем. Четыре дня назад мы – то есть он – не знали, что орудие убийства находилось в тайнике в спальне Эмили. Неуравновешенная бездомная женщина не была невозможным подозреваемым, она была вполне вероятным подозреваемым: единственный участник события. – Конрад колебался мгновение, а потом торопливо заговорил: – Из расположения к Терри я пошел поговорить с мужем этой женщины, Леоном Хаукингсом. В этой семье насилие не в диковинку, но я так и не понял, кто кого бьет. У Теймар есть сестра, которая пыталась убить собственного мужа, также громко заявляя о насилии, но она набросилась на него с ножом, когда он спал и не провоцировал ее, поэтому получила пять лет в Дуайте. Кажется, Леон думал…

– Это настоящая трагедия для женщин, у которых в семьях царит насилие, – перебила его я. – Они знают, что, если отобьются, когда мужчина нападает на них, потом их будут обижать еще сильнее. Поэтому в момент насилия они не дают выход своим эмоциям. И только позже могут почувствовать тот гнев, который другой мужчина испытывал в момент нападения.

– Ты можешь зарезать человека, пока он спит, заявляя при этом о самозащите?

– Но если он избивает ее, когда она бодрствует, все нормально? – с горечью спросила я.

Конрад сильнее сжал мои пальцы.

– Знаешь, Вик, я этому не верю. Как сказал Хаукингс, когда сестру Теймар выпустили, муж убил ее. Теймар впала в глубокую депрессию, начала обвинять Леона в совращении дочери и ушла в приют. Не ужившись там, она вернулась домой, но, пробыв там всего неделю, снова убежала вместе с детьми.

Я выдернула руку и закрыла лицо. Чьей версии верить – мужа или жены? Финчли или моей? Эмили или Фейбиана, считая это отдельной историей?

– Ты спряталась от меня, девочка? – спросил Конрад.

Я попыталась улыбнуться и взглянуть на него.

– Значит, Финчли думает, что Хаукингс сумасшедшая и могла убить Дердри только потому, что та хмурилась, когда должна была улыбаться, или наоборот?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нужно поговорить с Теймар. А теперь о девочке Мессенджер. Только они двое, это мы знаем наверняка, были около места преступления в пятницу ночью.

– Мне бы тоже хотелось поговорить с ними, но, быть может, задать другие вопросы… Сколько оказывается в Джоулит людей, которые никогда не совершали преступления, за которое их осудили? Один? Пять? Пятьдесят?

– Все, если ты спросишь их, – парировал Конрад. – Иногда случается, мы берем не того, и мне это тоже не нравится, Вик.

– Но мы наказываем людей, включая девочек-подростков, не будучи уверены на сто процентов в их виновности. Быть может, они исчерпали свои апелляции, или доказательство преподносится таким образом, что не может быть использовано для апелляции. Мы знаем, такое бывает. Поэтому, когда я нахожу улику и посылаю ее в полицию, мне нужно намного больше: история, контекст. Это иногда единственный способ решить, чья версия. я бы не сказала, правдивая, но более последовательная, более достоверная. Боюсь, Терри собирается взять эту биту, потому что находится под давлением прокурора штата, а этим он напугает Эмили.

Конрад угрюмо посмотрел на своего палтуса, уже холодного и разломанного на кусочки, и оттолкнул тарелку в сторону. Взглянув на меня, словно прося разрешения съесть мое блюдо, он прикончил тот соус, что я дала ему, и протянул через стол вилку к моей приправе. Это деление пищи могло быть жестом примирения.

– Как ты думаешь, почему убежала Эмили? – спросил он. – Ты не принимаешь версию о том, что она убила мать и мучилась сознанием собственной вины?

– Все может быть. То, во что я хочу верить, и то, что я способна принять, две совершенно разные вещи. Но, Конрад, ты можешь придумать сценарий, где она должна проглатывать кучу всякой гадости и, в конце концов, опуститься до того, что отец заставляет ее создать ему алиби? Я могу понять, что это толкнуло ее к последнему краю так сильно, как если бы она сама убила мать.

Конрад кашлянул, это было у него признаком волнения, и стал крошить рогалик. Подошел официант.

– Желаете заказать что-нибудь еще, сэр?

– Эта рыба не очень горячая, – сказал Конрад, – и напоминает мне переваренную кашу, которой меня кормили в госпитале, когда мне ножом вспороли брюхо.

Мы с официантом подмигнули друг другу; обычно такие вещи, как ресторанная еда, не волновали Конрада. Официант предложил принести ему другое горячее блюдо по его выбору. Конрад снова кашлянул.

– Я бы хотел яблочный пирог. С мороженым. И не говорите мне, сколько в нем белков, жиров и углеводов, я не хочу об этом слышать.

– Все наши десерты малокалорийны, – уточнил официант. – А вам, мадам?

Сладости никогда не были моей слабостью. Я бы с удовольствием съела вторую тарелку спагетти, но это выглядело бы обжорством, и я ограничилась двойным кофе-эспрессо.

– Ты не ладишь с двумя самыми близкими мне людьми, – продолжил разговор Конрад. – Если Зу-Зу и Кларисса так не любят тебя, я должен задуматься над этим. Или, вернее, о нас с тобой. Такое давление трудно выдерживать в течение нескольких дней.

– Конрад, я искренне стараюсь понравиться твоей матери, но она обращается со мной так холодно, что я начинаю чувствовать себя замороженным мамонтом, когда нахожусь рядом с ней.

Мы прервали разговор, пока официант подавал пирог вместе с поучительными комментариями о его низкокалорийных и полезных для здоровья свойствах. Замечание Конрада о его ножевом ранении, казалось, подбодрило официанта – он постоянно находился в поле нашего зрения, надеясь на заказ спиртного.

– Ты не должна на нее сердиться, она прожила нелегкую жизнь. – Конрад бросил недовольный взгляд на официанта. – Некоторое время после смерти отца мы жили в Гайд-Парке. Мама думала, что школы там лучше, и что девочкам там будет безопасное, и, кроме того, этот район всегда считался местом, свободным от расовых предрассудков. Трижды полицейские останавливали меня на улице, обыскивали, просто заведя в подъезд. Раз, когда я был один, и два раза, когда я был с приятелями. Я не рассказывал маме об этом, чтобы не волновать ее: она работала в две смены, выполняя грязную работу, но однажды они заставили ее прийти забрать меня из полицейского участка. Это был еще один удар, не