"Зарубежный детектив 2026-30". Компиляция. Книги 1-12 - Сара Парецки
Зейтнер кашлянул:
– Эмили впечатлительный ребенок, очень чувствительный и одинокий. Мы все знаем, что у ее матери были. определенные проблемы. Вполне понятно, что Эмили начала представлять себя на месте матери повсюду, и в сексуальной сфере тоже. Мы не можем с уверенностью сказать, что заставило ее принять роковое решение именно в ту ночь, но я убежден, что все обстояло именно так; все будет ясно, когда Эмили сможет рассказать обо всем сама.
– Как вы думаете, почему она отправилась в центр города – одна, среди ночи? – спросила я. – Вы не думаете, что было какое-то сильное неизвестное нам обстоятельство, которое заставило ее поступить так?
Зейтнер ответил:
– Повторяю, мы все узнаем, когда Эмили начнет доверять нам и заговорит.
– Может, если бы она чувствовала, что ей доверяют, то не молчала бы, – сказала я.
Зейтнер приподнял брови ровно настолько, чтобы выразить вежливое презрение. Ярость вскипела во мне при виде этого самодовольного типа. Я повернулась к Фейбиану.
– Эмили рассказала мне, что ты любишь приходить к ней в комнату после того, как она уляжется в кровать, ты сделал это и в ту ночь, когда Дердри была убита. Ты помнишь, что говорил и что делал тогда?
Краем глаза я видела, как офицер Нили вздрагивает и беспокойно ерзает на своем стуле. Зейтнер самодовольно улыбался, как будто я только что подтвердила его диагноз. Фейбиан с самым серьезным видом наклонился над столом.
– Вик, буду до конца честным с тобой. С того времени произошло много всего, и я не могу вспомнить именно этот случай. Если бы у тебя были собственные дети, ты бы знала, как часто приходится заходить к ним, чтобы проверить, все ли в порядке. Возможно, в ту ночь я хотел убедиться, что Эмили не очень сердится за то, что Дердри бросила ее одну, и что она спит. Но, честно говоря, не могу вспомнить.
– Значит, ты не помнишь, что занимался с ней сексом в ту ночь. – Я заставила себя заглянуть в его серые глаза, ставшие почти черными от «искренности»; крошечная складка между бровями выражала лишь вежливое внимание.
Фейбиан приложил руку ко лбу, словно будучи не в состоянии вынести мысль о таком трудном ребенке. Он обернулся к Зейтнеру, который утешающе похлопал его по руке.
– Слова Эмили, если она действительно сказала такое, служат еще одним подтверждением того, о чем я говорил, – заявил психиатр. – Кроме того, ее фантазии выражены еще резче, чем я думал раньше. Эта информация, однако, будет полезна при выработке рекомендаций, которые мы представим суду. – Он сурово посмотрел на меня поверх очков. – Мисс… Варчасси, у вас, конечно, благие намерения, но я категорически настаиваю, чтобы вы больше не общались с Эмили. Вы постоянно выводите ее из равновесия. Например, рецидив, который она перенесла прошедшей ночью. ваша бесцеремонность не лезет ни в какие ворота!
– Доктор. Зит, без моей бесцеремонности Эмили Мессенджер была бы мертва. Я была бы очень благодарна, если бы все в этой комнате отказались от своих фантазий о фантазиях Эмили и обратили серьезное внимание на то, что она рассказала. Она не сумасшедшая, не истеричка и не страдает амнезией. У нее ясные, хотя и очень болезненные, воспоминания о событиях, связанных со смертью матери.
– Вы что, опытный психиатр, мисс… хм? – спросил доктор Зейтнер.
– Я опытный сыщик. Мне приходится выслушивать массу всяких историй, и я знаю, как отделить истину от вымысла.
Он покачал головой:
– Вы феминистка, верно? И вы, вероятно, разделяете современные утверждения феминисток, что многие девочки подвергаются сексуальному насилию. В пылу ваших убеждений вы могли невольно дать Эмили намек, который заставил ее вообразить акт изнасилования и принять это за истину. Я не говорю, что вы намеренно подстрекали ее клеветать на отца, но, во всяком случае, быть может, не отдавая себе отчета, вы внушили ей именно это. После убийства матери, а затем почти недельной голодовки в подземелье, Эмили была невменяемой и могла вообразить что угодно. Мы должны провести соответствующее лечение, чтобы восстановить психику девочки, пострадавшую, кстати, и по вашей вине. К таким детям нужен профессиональный подход, а не дилетантский, а вы дилетант.
Фейбиан кивнул:
– Вик, я могу только согласиться с тем, что сказал доктор Зейтнер. Как отец Эмили я настаиваю, чтобы с этого момента ты держалась подальше от нее. Я просил персонал больницы не пускать к ней в палату тебя и твоих друзей, – тех, несомненно, имеющих лучшие побуждения головорезов, которых я нашел около нее вчера. Детектив Финчли, вы, конечно, понимаете, что сейчас у меня много забот, и если больше ничего.
– Один вопрос, мистер Мессенджер, – вмешался Конрад. – Когда вы в последний раз видели вашу биту с подписью Нелли Фокса у себя в прихожей?
Благосклонность Фейбиана сменилась надменностью.
– При сложившихся обстоятельствах судьи простили бы мне мою рассеянность: к сожалению, я не помню этой мелочи, сержант. Надеюсь, вы будете держать меня в курсе расследования, детектив Финчли.
Он и Зейтнер ушли, Финчли откинулся назад и выключил магнитофон.
– Их слова очень похожи на правду, Вик.
– Понимаю, Терри. Врач и адвокат – какое мощное двойное гипнотизирование. Слова Эмили тоже были очень правдоподобны. Надеюсь, ты поговоришь с сиделкой Хиггинс до того, как предпримешь что-нибудь радикальное – например, арестуешь Эмили.
Губы Терри сжались в тонкую линию.
– Пора, Вик, отказаться от формулы семидесятых годов «полицейский равняется свинья». Это всем надоело.
– Почему рассказ Фейбиана весит вчетверо больше, чем рассказ его дочери? – возмутилась офицер Нили. – Это оттого, что он мужчина, а она женщина? Или оттого, что он взрослый и у него куча денег? Если бы это была негритянская семья на социальном обеспечении, вы оба, наверное, уделили бы Эмили больше внимания!
При этих словах мы вздрогнули. До сих пор Нили сидела так тихо, что мы забыли о ее присутствии.
– Совсем нетрудно манипулировать воспоминаниями детей об извращениях, – сказал ей Терри. – Я много читал об этом