Дневники барона Эдуарда Толля. Русская полярная экспедиция 1900–1902 гг. - Эдуард Васильевич Толль

Четверг, 17 (30) августа. На «Заре», на вновь открытом фьорде Миддендорфа, в том самом, который мы сначала приняли за Таймырский пролив. От последнего мы все еще отрезаны льдом, хотя расстояние до него всего лишь 24 мили. Вчерашний день был посвящен выяснению места стоянки – главным образом, решению вопроса, стоим ли мы в проливе или во фьорде; оказалось, последнее. Коломейцев и Колчак, произведя рекогносцировку на паровом катере, установили этот факт. Фьорд простирается в NО направлении на 30 миль в виде узкого канала довольно равномерной ширины и имеет лишь несколько бухт, из которых предпоследняя в восточном направлении годилась бы для зимовья. Но, надеюсь, нам не придется его использовать, не говоря уже о том, что в этом случае планомерное выполнение программы стало бы сомнительным, мы здесь останемся без плавучего леса, сношения с самоедами были бы крайне затруднительны, может быть, даже совершенно невозможны.

Вчера с Вальтером и Бирулей предприняли пешую экскурсию на берег; нас сопровождал Расторгуев в качестве носильщика. Целью нашего пути были горы на севере; осмотрев горизонт, мы надеялись способствовать решению вопроса о Таймырском проливе. Что при этом была вероятность охоты на оленей, явствовало из того, что доктор уже с 6 часов утра начал копошиться в своей каюте и уже в 7 часов пил кофе. В 8 часов он выполнил свои сложные обязанности заведующего столом, после чего начал проявлять признаки беспокойства. По его мнению, вернее было бы съехать немедленно на берег, чем ждать парового катера. Я уговорил Коломейцева нас завезти на паровом катере на берег из опасения, что ввиду сильного волнения на каяке мог бы вымокнуть мой фотографический аппарат. Но так как разводка паров на катере и приготовления Коломейцева заняли больше времени, чем я ожидал, то взоры Вальтера с жаждой и нетерпением устремлялись на материк или же с тихим укором на меня, виновника задержки. Наконец, в 10 часов прибыли на берег. Вскоре мы разделились, Вальтер направился к горам, расположенным несколько восточнее, мы с Бирулей пошли западнее через тундру первого островка, зачем через отмель, отделяющую его от второго острова, и начали подниматься по склону 70 метров первой западной горы. Ее вершина состоит из хаотической кучи гранитно-гнейсовых обломков, сибирского леса, на которой себе можно сломать ноги и шею. Отсюда мы могли видеть, что на севере море открыто и что полыньи по ту сторону западных островов значительно расширились вследствие юго-западного ветра. Мы прошли около 9 километров; закусив сухарями и шоколадом, хотели продолжать путь до следующей, более высокой горы, но вдруг услышали выстрелы с той стороны, где находился доктор, и перед глазами нашими на расстоянии нескольких километров открылась картина его охоты на оленей на открытой тундре! Один олень упал, дважды перекувырнулся, поднялся и побежал в направлении моря. Два других оленя, две самки с телятами, пробежали в противоположном направлении. Хотя я думал, что доктор сам справится со своей добычей, но все же не мог возразить против того, что товарищеский долг обязывает нас помочь отыскать раненого зверя и унести убитого. Встретив доктора, узнали, что от первой обязанности мы освобождены; оба оленя оказались убитыми. Доктор повел нас к первому; я вытащил мою «Нору» и снял его около убитого зверя, с трехстволкой в руках, из которой он сделал свой первый дублет по оленям. Я подсел к нему; во время завтрака он рассказал мне об охоте и в заключение коротко заявил: «До чего здесь хорошо на тундре!»

Я оставил Расторгуева у оленей, чтобы их выпотрошить и разрезать. Сами мы направились в дальнейший путь и вскоре увидели еще пять пасущихся оленей. Решили их не трогать, так как все равно не могли бы унести добычу. Прежде чем дойти до подошвы горы, увидели целое стадо оленей, голов 15, шедшее на нас; в 100–120 шагах олени остановились. Свое ружье я оставил Расторгуеву, а с собой взял лишь дробовик. Два раза я нацеливался, но все же благоразумие взяло верх: стрелять на таком большом расстоянии из дробовика не имело смысла. Будь мое ружье Kleiner Freund[37] со мною, желание выстрелить, конечно бы, взяло бы верх. На вершине горы, 102 метра над уровнем моря, покрытой еще более острыми и беспорядочно разбросанными гранитными плитами, поставленными как будто назло, чтобы заставить упасть путника, – нас настиг густой туман. О выяснении картины льда не могло быть речи. После короткого отдыха пошли обратно. Мы шли широкой цепью. Я был ближайшим к берегу. Благодаря туману и ночному полумраку потерял из виду товарищей и не нашел места, на котором был оставлен Расторгуев. Лишь когда туман стал расходиться на S, я заметил, что давно уже миновал местность, которую искал. Еще раз слышал выстрелы моих спутников, стрелявших, по-видимому, по стае гусей, быстро показавшейся в тумане надо мною, как облако, и затем опять скрывшейся. Затем прошел мимо трупа оленя, ставшего, вероятно, всего лишь день тому назад добычей волка, с отъеденной задней частью. Еще раньше мы обнаружили следы этого хищника; доктор видел остатки съеденной им полярной северной лисицы. Для меня ново, что волки заходят так далеко на север – до 76° с. ш. Было поздно, я дал сигнальный выстрел, звук которого, вероятно, был отнесен ветром, ибо ответа не получил. Решил начать обратный путь один. Когда в 1 час я подошел к мысу, куда должны были прислать шлюпку, остальные трое уже ждали там; мы были рады быть опять вместе, так как друг о друге беспокоились. Куски оленя оставили на месте, думали на следующий день за ними послать. Мой шагомер показывал 33 версты – приличное расстояние, пройденное по тундре и утесам. Было холодно и сыро. «Заря» стояла дальше от берега, чем вчера, на ней не было заметно признаков желания послать за нами шлюпку. Зееберг, проведший весь день у мыса, чтобы сделать магнитные наблюдения, чему помешал туман, уже два часа тому назад отправился на «Зарю», дабы раздобыть шлюпку, но все еще не возвращался. На «Заре» все продолжали быть спокойны, мы ждали и мерзли еще два часа. Наконец, в 3 часа утра вернулся добрый Зееберг; борясь с ветром и течением, он привел два двойных каяка. Сам он хотел провести ночь на берегу в надежде с утра начать работу. Мы собрались пойти к оставленным им из-за шторма в