Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский

Последнее, что я услышал, были шаги. Они могли принадлежать кому угодно. Я хотел спросить, кто идёт, но не смог.

Проснувшись, я некоторое время смотрел в одну точку, не особенно задумываясь, где нахожусь. В доме стояла полная тишина. Потом снаружи что-то резко треснуло, ненадолго смолкло и треснуло снова. Кто-то рубил дрова, скорее всего Захар, он обычно принимался за эту работу с самого утра, когда остальные ещё завтракали.

Я попробовал приподняться, только боль, словно только этого и дожидалась, разом напомнила о себе. Отдавало в рёбра, очень сильно ныла пятка, левую руку тянуло от ладони до самого локтя. Пришлось остаться лежать, глядя на толстую повязку, которой мне обмотали кисть. Понемногу стала возвращаться память.

Конь, падающий на дорогу. Натянутая между деревьями верёвка, которую я заметил слишком поздно. Мужчина с ножом и моя собственная ладонь, стиснувшая лезвие. Потом другой человек, ползущий по земле, волоча за собой ноги. Я помнил сосны за его спиной, кровь на дороге, даже то, как он пытался приподняться на локтях. А вот что происходило после этого, восстановить не получалось. Кто-то, кажется, приближался со стороны завода. Или это мне уже приснилось? Как меня доставили домой, я тоже не помнил.

Из-под повязки выглядывали распухшие пальцы, пожелтевшие у ногтей. Указательный я сумел согнуть без особенного труда, средний слушался хуже, а с безымянным и вовсе ничего толком не получилось. Боль отдавала до локтя, зато самого движения я почти не чувствовал. Я снова попробовал согнуть пальцы, уже осторожнее.

— Оставьте пока, Роман Андреевич.

Возле двери стоял незнакомый мужчина лет сорока, с кожаным футляром под мышкой. Он приблизился к кровати, поставил футляр на стол, заметив мой недоумевающий взгляд, представился:

— Иван Матвеевич. Лекарь. Вчера мы с вами уже познакомились.

— Не помню.

— Вчера вы вообще немногое помнили. Как сегодня себя чувствуете?

— Рука болит. Да и не только…

— Давайте посмотрим.

Он подвинул стул к кровати и принялся разматывать повязку. В нескольких местах полотно присохло к коже, поэтому пришлось смачивать его водой и отделять понемногу, пока не открылась вся ладонь. Разрез оказался значительно глубже, чем я думал. Между швами выступала кровь, кожа вокруг них распухла, а на самом краю раны виднелся какой-то белесый участок, от которого мне сделалось особенно неприятно.

Иван Матвеевич придержал запястье и попросил согнуть пальцы по одному. Я проделал это ещё раз, стараясь не смотреть на швы.

— Основные сухожилия, насколько могу судить, целы, — сказал он. — Но ткани повреждены сильно. Пока опухоль не сойдёт, определить, насколько хорошо будет работать кисть, трудно.

Лекарь положил ладонь на чистое полотно и занялся перевязкой. Закончив с кистью, Иван Матвеевич осмотрел ногу. Пяточная кость, по его мнению, дала трещину, да и с рёбрами дело обстояло не лучше. Он объяснил, что вставать пока нельзя, уже собирался убирать инструменты, когда дверь открылась.

— Ну, что там у вас? — спросил Фёдор.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, направился прямо к кровати. Лицо у брата было осунувшееся, глаза покраснели от недосыпания.

— Живой, как видишь, — ответил я.

Фёдор взглянул на перевязанную руку.

— Слава богу, ты живой…

Иван Матвеевич рассказал ему о состоянии кисти, повторил свои наставления, а затем, получив от Фёдора обещание не позволять мне вставать, оставил нас вдвоём.

Брат подтащил кресло к кровати.

— Матушке я написал, что ты жив, — сказал он, усаживаясь. — Больше ничего. Ей пока незачем знать подробности.

— А сам давно здесь?

— С того вечера, как тебя привезли. Ты вчера меня дважды спрашивал, откуда я взялся. В первый раз даже обругал.

— За что?

— За то, что не разрешил тебе встать.

Я попытался вспомнить хотя бы один из этих разговоров. Безуспешно.

— В Петербурге уже рассказывают, будто тебя зарубили разбойники, — продолжил Фёдор. — Один господин уверял меня, что собственными глазами видел твою отрубленную руку. Представляешь? Я ему предложил съездить сюда и поискать вторую.

Фёдор улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он попросил рассказать, что случилось на дороге, на этот раз слушал внимательно, почти не перебивая. Когда рассказал о последнем выстреле, Фёдор потёр лицо ладонями.

— Он что-нибудь успел тебе сказать?

— Нет. Я пытался спросить, кто их послал, но он уже почти ничего не понимал.

— А другой?

— Тот погиб раньше.

Брат некоторое время молчал.

— На дороге нашли двоих. Никто из местных их не признал.

— Их было трое.

Фёдор поднял голову.

— Трое?

— Ещё один стоял возле сосен. Я заметил его, но он убежал в лес.

— Ты лицо разглядел?

— Нет. Я тогда с земли едва мог приподняться.

— Об этом надо сообщить.

— Кому?

— Людям, которые ведут розыск. Из Петербурга уже приезжали, местные тоже работают. Вчера весь день расспрашивали людей на заводе и на конюшне.

Фёдор помолчал, перебирая пальцами перчатку, оставленную на коленях.

— Ты часто ездил один и все одной дорогой? — спросил брат.

— Как правило. Там недалеко ведь.

— Вот именно. Даже спрашивать ни у кого не требовалось, куда ты направляешься. Посидели бы возле дороги денёк-другой, рано или поздно дождались бы, — уверен он сейчас.

— Не обязательно. Иногда я по нескольку дней не ездил туда вовсе, — не согласился я с ним.

— Значит, посидели бы подольше.

В его словах был смысл. Нападение произошло возле участка дороги, которым я пользовался регулярно. При желании за мной можно было наблюдать несколько дней. Даже не приближаясь к заводу и не подкупая никого из работников. Но это знание ничего не говорило о том, кто заплатил нападавшим.

— Жаль животину, — сказал Фёдор. — Он был красивый.

— Да.

Брат поднялся, прошёлся по комнате, затем остановился у окна.

— Но тебе теперь долго лежать. Иван Матвеевич вчера говорил, что с пяткой торопиться не следует.

— Трость мне принеси, — вспомнил я.

Фёдор обернулся.

— Зачем?

— Чтобы, когда позволят вставать, не пришлось посылать за ней в Петербург, — ответ у меня уже готов.

Он оглядел меня с недоверием.

— Знаю