Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский
У дверей меня встретил гнедой. Он просунул голову через перегородку и принялся обнюхивать рукав, прекрасно зная, что я иногда приношу ему морковь. Не обнаружив ничего съестного, мерин отступил и посмотрел на меня с таким спокойным неодобрением, словно я нарушил принятое между нами соглашение. По соседству молодой вороной жеребец бил копытом и нетерпеливо перебирал зубами край кормушки. Его приобрели недавно, но я ещё не решил, что именно в нём привлекает меня сильнее — великолепная стать или совершенно несносный характер.
Гнедой никогда не устраивал представлений. На него можно было положиться и в тесной слободе, где из ворот без предупреждения выезжали телеги, и на лесной дороге. Он не любил, когда его торопили, зато не терял головы из-за всякой глупости. Вороной же воспринимал едва ли не всё происходившее вокруг как личный вызов: новую лошадь во дворе, незнакомую собаку, даже собственного конюха, если тот слишком медлил. При этом двигался он легко, охотно брал ход и словно обижался, когда его придерживали. Мне нравилось, что с ним не удавалось забыть о верховой езде и просто думать о заводских делах. Но для предстоящего дня я выбрал все-таки гнедого.
Если бы Фёдор увидел, как внимательно я осматриваю подпругу и проверяю стремена, он, пожалуй, напомнил бы мне нашу погоню за Хейлом. Тогда мне дали чужого серого мерина, с которым я толком не умел обращаться. Я тянул повод, хватался за седло и всякий раз, когда животное переходило на рысь, думал исключительно о том, как удержаться сверху. Закончилось всё падением на обледенелой дороге, Фёдор до сих пор находил повод надо мной посмеяться.
Уже здесь, в Сестрорецке, я решил научиться ездить как следует. Нужно было становиться настоящий местным дворянином и уметь рассуждать о лошадях. Я надеялся, что мои знания и идеи помогут мне когда-то в будущей жизни ездить не только на лошадях, но сейчас без них было никак.
Конюх сначала отнёсся к моему желанию без особенной веры, но согласился заниматься со мной по утрам. Сперва мы часами ходили шагом по ровному месту, потом он научил меня не цепляться за поводья и не мешать лошади всяким движением собственного тела. Рысь долго оставалась моим личным проклятием. К вечеру после занятий болели такие мышцы, о существовании которых прежде я даже не догадывался. Зато однажды я обнаружил, что могу думать о дороге, а не о седле, уже тогда занятие, начавшееся из упрямства, стало наконец приносить удовольствие.
В Петербурге у меня редко находилось время даже на прогулку. В Сестрорецке же после окончания работы оставались книги, чертежи да собственные мысли, от которых не всегда удавалось отдохнуть. Съездить к Разливу, обойти лесную дорогу, посмотреть, как на закате темнеет вода, оказалось для меня куда приятнее, чем снова сидеть над бумагами при свечах. Я стал разбираться в лошадях, спрашивал конюха об их нравах и достоинствах, иногда сам чистил гнедого, хотя слуги всякий раз принимались отнимать у меня щётку. Дошло до того, что, покупая вороного, я уже выбирал не только по словам продавца и не позволил себя торопить. Месяцем раньше я и представить не мог, что стану тратить столько времени на осмотр чужих копыт.
Гнедого оседлали, пока я разговаривал с конюхом. Мерин подождал, пока я устроюсь, фыркнул и вышел со двора с видом животного, которое лучше хозяина знает дорогу. Мы прошли мимо домов, где уже трудились женщины с корзинами, пропустили подводу, нагруженную железом, а у кузницы нас остановила маленькая процессия из трёх гусей. Они переходили улицу столь важно, что возчик впереди даже придержал лошадь. Я подождал вместе с ним и поехал дальше, улыбаясь собственному терпению.
Осень уже хозяйничала вовсю, берёзы по берегам желтели, среди сосен то и дело мелькали рябины, на которых ещё держались красные гроздья. Вода выглядела тяжелее летней, ветер оставлял на ней длинные полосы, видные даже с дороги. Солнце временами пробивалось через облака и освещало то дальний берег, то лодку рыбака, который упрямо возился со снастями, несмотря на холод. Я пустил мерина рысью, когда закончились последние дворы, и с удовольствием почувствовал знакомое движение под седлом.
На заводе нашлись обычные для этой поры заботы. Для второго большого заказа требовалось освобождать место под новые станки, а в одном из отделений уже успели так расставить верстаки, что заготовки приходилось носить мимо людей, занятых окончательной подгонкой. Я прошёл этот путь вместе с рабочими, посмотрел, где они вынуждены разворачиваться с тяжёлыми деталями, и потом распорядился перенести часть оборудования к дальней стене. Решение не требовало ни особенного таланта, ни новой машины, зато освобождало середину прохода и избавляло людей от бесконечных остановок.
Затем мы отправились к месту предполагаемого строительства. Подрядчики присмотрели низкую площадку возле старой дороги, но весной там стояла вода, и мне не понравилась сама мысль возводить новые стены в надежде, что кто-нибудь потом удачно решит вопрос с отводом талой воды. Я велел измерить другой участок, повыше, пусть ради него и придётся переделать проезд. Выбирать окончательно следовало после расчётов, однако к вечеру стало ясно, от каких двух-трёх затей можно отказаться заранее. Остаток дня ушёл на сверку деталей для казнозарядных механизмов и бумаги, которых за моё отсутствие на заводе накопилось неприлично много.
Домой я возвращался уже без спешки. Гнедой шёл ровно, время от времени пробуя повернуть к знакомой тропе, которая выводила к воде. Я дважды не позволил ему этого сделать, а на третий уступил. День сегодня выдался ясным, на заводе больше не ждали моего возвращения, поэтому лишний круг ничего не менял, не было ни чиновников, ни подрядчиков, ни людей, требовавших немедленно определить сроки работ. Там даже моему коню, кажется, нашлось больше занятий, чем мне: он с большим интересом изучил берег и долго не желал отходить от воды.
На другое утро всё началось столь же обыкновенно. Я позавтракал, выпил кофе, пролистал записки, оставленные со вчерашнего дня, и сложил бумаги в ту же дорожную сумку. На столе лежали ещё две ведомости, но с ними можно было разобраться вечером. Сегодня я собирался тщательно осмотреть отдельные капсюльные мастерские. После увеличения заказов там стало тесно, только перенести часть работ в свободные помещения требовалось без спешки и опасных импровизаций. Я проверил револьвер, вложил его в плечевую кобуру и вышел во двор. Ни сопровождающих, ни кареты мне не требовалось. До мастерских можно было добраться верхом гораздо приятнее, чем трястись в экипаже по размытой лесной дороге.