Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский

Я всё ещё не вполне понимал, как к этому относиться, но подобное зависело уже не от меня.

Софья добралась до меня к концу недели. Она вошла с дорожной сумкой, велела слуге прикрыть окно и только потом приблизилась к кровати. Я попытался приподняться, но она сразу покачала головой.

— Не нужно, Роман Андреевич. Фёдор написал, что вы уже ходите по дому. Надеюсь, он преувеличивает.

— Пока только пытаюсь.

— При мне не пытайтесь. Я вас не удержу, — сразу предупредила меня она.

Она сняла перчатки, устроилась в кресле и положила сумку на колени. Из неё показалась пачка писем, но Софья не спешила разбирать бумаги. Сперва спросила о руке, о приезде Павла, об осмотре гатчинского врача.

Я рассказал, что удалось узнать. Пока говорил, она несколько раз взглянула на повязку, потом стала разглаживать загнувшийся угол письма и занималась этим дольше, чем требовалось.

— Тогда теперь расскажу, что уже сделала сама, — произнесла она, отложив лист.

Она начала расспрашивать знакомых в тот же вечер, когда получила известие от Фёдора. Сначала обратилась к людям, с которыми давно вела дела, затем к нескольким старым знакомым из петербургского общества. Одни могли знать о недавних денежных затруднениях наших покупателей, другие — о людях, интересовавшихся оружейными заказами, третьи просто много бывали в гостях и слышали разговоры, которые за пределами гостиной никогда не повторяли. Она расспрашивала о людях, а не о месте нападения: кто в последние месяцы интересовался нашими делами, кто потерял деньги после распределения казённых заказов, кто перестал появляться у прежних знакомых и почему.

В одном доме ей рассказали о разговоре, состоявшемся после известий из Дербента. В другом вспомнили, что имя Резникова в последнее время часто произносили люди, которые прежде не проявляли никакого интереса к оружию.

Пока все подобное мало что давало.

— У меня есть несколько предположений, — сказала Софья. — Но называть фамилии рано.

— Мне не нравится, что вы можете подвергнуться опасности из-за меня, — заметил я ей.

— Мне тоже многое не нравится. Например, что мой компаньон едва остался жив, а мы до сих пор не знаем, кто за это заплатил, — настроена Софья Александровна довольно жестко.

Я отвёл взгляд к окну. Во дворе теперь ходил гатчинский часовой. С самого приезда Павла я видел его каждый раз, когда смотрел наружу.

— Будьте осторожны, Софья.

— Постараюсь. А вы не вздумайте самостоятельно искать этих людей, едва сможете ходить.

Я усмехнулся.

— Значит, вы тоже считаете, что я непременно куда-нибудь полезу?

— Разумеется. Я вас давно знаю, — в голосе молодой женщины нет никаких сомнений.

Она подошла ближе и ненадолго положила ладонь на мою здоровую руку. Пальцы у неё были холодные после дороги. Только теперь, когда она перестала говорить о делах, я заметил, насколько устало выглядит её лицо.

— Поправляйтесь, Роман Андреевич.

Я поблагодарил. Софья собрала бумаги, забрала перчатки и направилась к выходу. Мне хотелось проводить её хотя бы до лестницы, но трость стояла возле кровати, а вставать при ней я только что обещал не пытаться. Пришлось ограничиться прощанием с кровати.

К концу второй недели мне наконец разрешили понемногу ходить.

Лекари не слишком обрадовались моему желанию немедленно воспользоваться этим разрешением. Первые несколько дней Фёдор сопровождал меня даже от кровати до кресла, хотя расстояние между ними было не больше семи шагов. Я сердился, когда он пытался поддержать меня под руку, однажды решил доказать, что вполне справлюсь самостоятельно.

На шестом шаге боль в пятке заставила меня повиснуть на спинке кресла. Фёдор подхватил вовремя, иначе я наверняка рухнул бы на пол. После этого я перестал возражать против его присутствия.

С рукой дела шли медленнее. Швы постепенно сняли, рана затянулась, но пальцы оставались непослушными, особенно после сна. Указательным и средним я мог пользоваться довольно уверенно, с остальными приходилось упражняться. Обыкновенную мелочь, которую прежде держал между двумя пальцами, теперь иногда удавалось поднять только с третьей попытки.

Однажды попросил принести старую замочную пружину. Попробовал придержать её левой рукой, как делал сотни раз за прежние годы, но металл выскользнул прежде, чем я успел подвести инструмент. Пришлось поднять пружину правой, переложить обратно и повторить движение. На этот раз получилось. Я посидел немного, рассматривая пружину между пальцами, а затем положил её на стол. Обрабатывать деталь пока не решился.

Сведения с производства поступали регулярно. Мартынов присылал отчёты, из которых следовало, что заказы выполняются, новые работники обучаются, оборудование размещают по отделениям. Иногда требовалось моё распоряжение, но большую часть вопросов мастера теперь решали самостоятельно. Я столько времени добивался этого, но вот сейчас испытывал совершенно нелепое раздражение, читая о работе, которая прекрасно обходилась без меня. Хотелось самому пройти по мастерским, проверить станки, поговорить с людьми, посмотреть хотя бы на первые партии новых механизмов. Вместо этого приходилось сидеть с одними бумагами. Расследование между тем почти не продвигалось. Алфёров время от времени присылал человека уточнить какую-нибудь подробность, но я не мог добавить к своим показаниям ничего нового. Софья сообщала о встречах и разговорах в Петербурге. Иногда её письма были длинными, иногда ограничивались несколькими строками.

Погибших нападавших по-прежнему не удавалось опознать. Однажды я послал за конюхом. Он вошёл, снял шапку и остановился возле порога, явно не понимая, зачем его позвали. Я попросил вспомнить, кто бывал на конюшне перед моей поездкой к капсюльному отделению. Конюх задумался. Называл обычных посетителей: соседского кучера, работника, приходившего за инструментом, мальчишку с ремнями. Ничего подозрительного он не заметил.

— А куда я собирался ехать, ты никому не рассказывал?

— Может, и говорил, ваше благородие. Кто спрашивал, тому и отвечал. Вы ведь туда почти каждый день ездили.

Он произнёс это без всякого смущения. Для него мой вопрос, должно быть, выглядел странно: откуда людям знать, когда подавать лошадь или ожидать меня обратно, если конюх не станет об этом рассказывать?

Я смотрел на его руки, на въевшуюся в кожу грязь, на старую ссадину возле большого пальца. Этими руками он много месяцев ухаживал за моими лошадьми. И теперь мне приходилось спрашивать себя, мог ли этот человек продать кому-нибудь сведения о моём выезде.

— Что с конем сделали? — спросил я.

— За хозяйственным двором зарыли. Там земля помягче.

Я кивнул.

Конюх помял шапку, затем осторожно осведомился, не следует ли покупать нового жеребца. Я ответил,