Призрак - Анастасия Пименова

Я не даю себе никаких ложных обещаний, того, что найду убийцу или отомщу ему, потому что всё это из другого мира. Того, где зло можно догнать, ткнуть пальцем и сказать… вот ты.

Здесь так не работает.

Даже если этот человек ещё жив, а это уже сомнительное допущение, я не узнаю его среди тысяч таких же лиц, размытых страхом, грязью и паникой. Не узнаю, потому чтоне знаю как. Ведь у меня нет никаких зацепок. Есть только тело моей матери с пулевым отверстием в голове и царапины на запястье, которые кто-то счёл достаточным поводом нажать на курок. Именно из-за этого внутри поднимается густая, вязкая и темная, как застывшая кровь, злость. Эта злость не на конкретного человека, а на сам принцип. Решили и убили. Не проверили. Не подождали. Не дали шанса. Просто вычеркнули.

Нашу с Акселем маму.

Женщину, которая переживала, правильно ли я ем, которая раздражалась, когда я не брала трубку. Которая поправляла мне воротник даже тогда, когда мне было уже давно не десять.

Её свели к угрозе.

Вновь фокусируюсь на лице Райана, на застывшем выражение, в котором больше нет ни боли, ни страха. Только пустота. Тяжёлая, густая, как воздух перед грозой.

Грусть снова накрывает, но уже без острых краёв, она не режет, давит, словно лежит на груди каменной плитой.

Сначала тянусь к его карману, откуда достаю ту самую коробочку с кольцом, которую он убрал сразу же после моего отказа и откладываю ее на журнальный столик.

Подхватываю его под плечи. Тело тяжёлое, неуклюжее, не хочет слушаться. Запах усиливается, и меня снова накрывает волной тошноты. Я сглатываю, дышу через рот, считаю шаги.

Раз.

Два.

Три.

Каждый фут даётся как маленькая победа над собственным организмом. Ноги дрожат, руки скользят, ладони немеют. Я злюсь на себя за слабость, за то, что мне тяжело, а потом сразу же за эту злость. Отличный круг.

Когда добираюсь до ямы, колени почти подкашиваются. Я останавливаюсь, собираю остатки сил и опускаю его вниз также аккуратно, как и маму.

Выдох вырывается из груди, когда я смотрю на два тела в двух ямах.

Пальцы сами находят цепочку на шее. Тонкий металл тёплый от кожи, кулон упирается в ключицу, и от этого простого прикосновения внутри что-то болезненно сжимается. Мама ведь его подарила мне совсем недавно.

Я зажмуриваюсь на секунду, стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Если сейчас позволю себе распасться… то ничего хорошего не будет. Хотя сейчас уже нет ничего хорошего. Не здесь. Не с лопатой в руках и двумя ямами перед глазами. Так что слёзы остаются где-то внутри.

Начинаю кидать землю в ямы. Сначала в одну несколько раз, после в другую, зачем-то чередую, чтобы всё было равномерно.

— Так… — бормочу я себе под нос, сама не знаю зачем. — Вот так. Всё нормально. Ты бы сказала, мам, что я опять делаю всё не так, — тихо продолжаю, не поднимая головы. — Слишком быстро. Или наоборот, слишком медленно. Впрочем, такое же ты говорила и Акселю.

Мы с братом никогда не могли найти золотую середину, либо перегибали палку, либо недогибали.

Земля постепенно скрывает очертания тел. Сначала руки, потом плечи… лица. И в какой-то момент мне становится легче дышать, потому что больше не нужно смотреть. Наверное, именно видеть — самое сложное, даже запах не настолько ужасен, к нему можно привыкнуть, а вот к постоянной картине перед глазами… это тяжело.

Может быть, мне стоит после найти какие-нибудь доски и поставить здесь отметки? Написать на них что-нибудь? Кто тут похоронен… Так ведь обычно делают на могилах.

У меня вырывается всхлип, а дыхание сбивается в очередной бесчисленный раз.

Когда ямы наконец заполняются, земля становится ровной, чуть выпуклой, свежей. Чужой. Я втыкаю лопату в почву и опираюсь на неё, тяжело дыша, глядя на результат своей работы.

Грудь сжимает так, что боль отдаётся в горле, в глазах жжёт, и я понимаю, ещё секунда, и всё. Но я всё равно стою. Держусь.

Без понятия, сколько времени тут ещё провожу, после разворачиваюсь и ухожу обратно в дом.