Призрак - Анастасия Пименова

Руки с непривычки ноют практически сразу, а плечи тянет. Спина протестует, но я не останавливаюсь. Раз за разом вонзаю лезвие, поддеваю пласт земли и откидываю в сторону. Комья падают тяжело, пачкают одежду и запястья. Грязь забивается под ногти, и это почему-то успокаивает. Осязаемо. Земля не врёт и не исчезает, если на неё не смотреть.

Я не считаю ударов. Не считаю время. Просто копаю.

Мысли идут неровно, рваными обрывками, не воспоминания, скорее короткие вспышки.

Подумать только… ещё неделю назад всё было привычно. Я видела маму, говорила с ней, шутила, опять задавала тот дурацкий вопрос, кого она больше любит. А с Райаном хоть у нас и не было той любви, которую обычно показывают в фильмах и от которой, как говорят некоторые, сносит крышу, но я всё же любила его. И пусть Эби считала, что это было лишь по причине "удобно", пусть так оно и было, наверное, но я действительна любила его. А теперь… теперь я копаю для них двоих могилы.

Грусть есть, как и боль, только вот поверх них лежит что-то другое, плотное и тяжёлое. Давящее. Это не пустота, ведь пустота хотя бы не болит. Это ощущение, что мир продолжает существовать, дышать, светить солнцем, петь птицами, а внутри всё обязано остановиться, но не останавливается. Сердце бьётся, лёгкие работают, руки копают. И от этого становится только хуже.

Я злюсь. Не громко, без крика. Злюсь на себя за то, что могу стоять здесь, чувствовать тепло, пот на спине, усталость в мышцах. За то, что сегодня утро, и оно красивое. А они не могут.

Солнце уже поднялось высоко, поэтому оно пробивается сквозь кроны, полосами ложится на землю, на свежевырытые две ямы, на мои руки. Тепло ощутимое, настоящее.

День будет ясным. Отличный день для чего угодно, кроме того, чем я сейчас занимаюсь.

Я не знаю, что это: конец света или апокалипсис… может быть, что-то другое. Но знаю одно, что я всё равно соблюдаю семейные традиции. Две отдельные могилы. Не впритык. С уважением. Как-то мы в детстве ходили на кладбище вместе с Акселем и мамой к нашему дедушке и бабушке, и мне запомнился рассказ мамы о том, как расположены могилы и прочее. Сейчас я понимаю, что это было, наверное, ненормально такое объяснять детям, но понимаю и другое, что мама отвлекалась таким образом от боли внутри себя.

Каждое движение отдаётся в плечах, в пояснице, в ладонях, покрытых грязью и потом. Я копаю глубже, чем нужно. Потому что могу. Потому что остановиться страшнее, чем продолжать.

Иногда думаю, что это какая-то извращённая форма искупления. Я жива, значит, должна делать что-то тяжёлое. Больно. Физически. Иначе всё это не имеет веса.

Птицы продолжают петь. Иногда слишком громко. Иногда хочется кинуть в них комком земли и заорать: «Вы вообще в курсе, что происходит?»

Но они не в курсе. И никогда не будут.

Все же сейчас они меня раздражают. Дурацкие птицы. Им плевать. И, наверное, в этом есть какая-то завистливая злость. Да, если бы у меня был мозг с размером грецкого ореха, я бы тоже сейчас пела и не парилась.

Иногда в голове мелькает мысль… может, это и есть ад? Не огонь, не черти, а утро, солнце и пение птиц на фоне того, как я рою могилы близким. Очень изящно. Без лишнего пафоса. Природа вообще любит минимализм.

Что бы сказала мама, если бы увидела меня сейчас? Наверное, сказала бы, что я неправильно держу лопату и сорву спину. Райан бы, наверное, сказал, что сделает всё сам и забрал бы её у меня, не давая даже сделать такое простое, как вырыть яму. Правда, сейчас я уже не считаю это занятие простым.

Грудь начинает жечь. Дыхание сбивается. Я делаю ещё пару движений, упрямо и назло самой себе, только потом останавливаюсь. Сгибаюсь, упираясь ладонями в колени, и долго, шумно дышу, глотая горячий воздух. Пот стекает по вискам, спина ноет так, что хочется лечь прямо здесь, между двумя ямами, и никуда больше не вставать.

Поднимаю взгляд, видя конечный результат.

Две ямы. Достаточно глубокие и правильные, такие, какие должны быть.

Готово.

Самая простая часть закончилась.

Минут пятнадцать просто отдыхаю, сажусь на землю, а после и вовсе ложусь, чувствуя под собой траву и раскинув руки в стороны, смотря на небо. Оно чистое. Наглое. Синее до неприличия. Облака медленно плывут, ленивые, уверенные, что у них впереди вечность. А та самая трава щекочет ладони, под спиной прохладно, и если закрыть глаза на одну короткую секунду, можно представить, что это просто пикник. Очень странный, очень неудачный пикник с лопатой.

Хочется полежать так ещё минуту, две или час, но я заставляю себя подняться, оторвав задницу от земли.

Тело протестует, мышцы ноют, ноги будто налиты свинцом. Лопата остаётся у ям, а я иду к машине.

Открываю заднюю дверь.

Запах ударяет сразу, резко, даже через повязку, горло сжимается, желудок делает неприятный кульбит. Надо было оставить двери нараспашку.

Я закрываю глаза на секунду, считаю до трёх и тянусь внутрь.

— Я здесь, мам. Сейчас…

Её тело тяжёлое и неподатливое. Я стараюсь не думать о том, почему оно такое. Подхватываю, тяну, почти волоку к яме. Земля под ногами мягкая, чуть влажная, и каждый шаг требует концентрации.

Когда опускаю её вниз, делаю это медленно, осторожно, будто она может почувствовать неловкость. Поправляю как могу. Руки дрожат, но я заставляю себя закончить.

Ладно…

Возвращаюсь в дом за Райаном, где всё ещё пахнет закрытым пространством и смертью, поэтому приходится задержать дыхание и первым делом взглянуть на его лицо.

Самое время для того, чтобы проверить мою теорию, поэтому поднимаю ему веки и убеждаюсь, что белков почти не видно, вместо них тёмная, подсохшая чернота, остатки того кровавого безумия, которое было там раньше и от которого умер Райан. То есть, вероятно, парень начал обращаться, но организм дал сбой, а не как это произошло у Стива.

Значит, мама и правда умерла просто человеком.