Падение - Анастасия Пименова

Внутри всё содрогается от этих слов, но не от страха, а из-за решения, которое может изменить всё или разрушить.

После всех моих слов Джеймс тут же напрягается так, будто я его ударила.

— Нет. Лучше сделать это вдвоем, даже если у него и получится скрыться, то вечно он прятаться не сможет, Шоу.

Возможно. Но проверять я не желаю.

— Нет, — качаю головой и опускаю взгляд на собственные пальцы, на которых виднеется кровь Акселя. Ещё и на рукавах куртки. — Я поеду. Даже если ты будешь против. Даже если будешь уговаривать. Даже если… — я сжимаю зубы, — даже если мне придётся сделать так, чтобы ты просто не смог поехать.

— Что ты собираешься сделать в таком случае?

— То, что нужно, — произношу ровно. — Я не позволю тебе оказаться рядом с ним. Ни на милю. А со мной будет всё в порядке, мне Ник ничего не сделает.

Потому что он уже сделал всё, что мог.

Когда я поднимаю взгляд, и наши глаза с Джеймсом встречаются, то похоже, последнее не озвученное предложение он и так понимает.

Он смотрит на меня так долго, что секунды начинают тянуться, как холодный воздух в лёгких. Понимает, что здесь я ни за что не уступлю, поэтому тихо выдыхает сквозь зубы.

— Ладно. Хорошо. Если ты решила… я не буду тянуть тебя за руку в другую сторону. Но, Шоу… — он подаётся чуть ближе. — Если что-то пойдёт не так, Шоу, то…

— Всё пройдет так, Джеймс.

Другой вариант я даже не рассматриваю. В любом случае, всё, что можно было — уже пошло не так.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга.

Его глаза, всё ещё голубые, но сейчас темнее, глубже, будто пытаются удержать меня здесь. Мои… наверное, тоже уже другие. Сломанные, но твёрдые.

Джеймс понимает, что я не могу дать ему какое-либо обещание, поэтому просто кивает, только после этого отводит взгляд, вставляет ключ в зажигание и запускает двигатель.

— В следующем городе мы попробуем найти другую машину. Ту, что можно завести или подлатать. Я возьму её и поеду в Сайфер. А ты возвращайся на этой.

— Хорошо.

Чем дальше мы от того места, где похоронили Акселя, тем более опустошено я себя чувствую.

Опустошено. Какое слово. Немногим ранее, я думала, что пустота это тяжелее и страшнее всего, а оказывается ошибалась. Пустота — это отсутствие, а опустошение — это потеря. И потеря всегда больнее.

А потеряла я слишком многое… И папу, и Акселя, и Ника, как бы последнее не звучало.

Да. Я потеряла их всех.

Отец всегда был справедливым человеком, он всегда был… моим папой. И я могу ещё миллион раз об этом подумать, могу миллион раз размышлять о том, что произошло, правда это ничего не даст. Как и мысли об Акселе, от которых будто выворачивает изнутри. Всё, что связано с ним, настолько ярко, что даже не верится, что его больше нет. Хуже смерти лишь мысли после. Медленные, вязкие и удушающие, которые никуда не исчезают. Я держусь за воспоминания о нём, но они не греют, только режут по живому.

А Ник… Это даже не предательство… нет. Если бы он предал, как в моих мыслях закралось это ранее, то я бы могла назвать это, могла бы ненавидеть, могла бы хотя бы понять. Но он поступил так, что я даже подобрать слова не могу. Словно он перешёл ту черту, которой я раньше не видела. Словно то, что Ник сделал, находится вне привычных категорий.

Как назвать, когда человек сознательно причиняет боль, заставляя других ломаться, просто потому что он так решил?

Как назвать, когда человек, которого ты знала… вдруг оказывается способным на такое?

Я пытаюсь сформулировать, но не могу. Я ни черта не могу.

В груди только жгучее, горькое чувство, разрывающее на части.

Мы останавливаемся в каком-то городе, после чего проверяем сразу несколько машин, одну за другой, но не одна из них не заводится. В некоторых под капотом даже нет аккумулятора и других запчастей, видимо, их забирают, чтобы использовать для собственных машин.

— Опять ничего, — произносит Джеймс, когда я киваю, тем самым говоря, что да, у меня тоже самое.

С каждым новым месяцем, годом будет только сложнее находить средства для передвижения. Ведь новое никто не производит, а старое не может быть вечным.

Мы идем дальше по улице, когда натыкаемся на вход на подземную парковку, который частично заметен снегом.

— Посмотрим там?

— Я подгоню машину, — соглашается Джеймс и возвращается к ней, когда я продолжаю стоять и смотреть в темноту.

Через несколько минут мы уже внизу.

Правда, как только я открываю дверь, то несколько безумных выбегают со стороны входа в само здание.

Джеймс убивает двоих, а я оставшегося одного, наблюдая за тем, как его тело тут же падает на бетон.

Тишина возвращается так же резко, как исчезла.

Я стою, смотрю на них и ничего не чувствую. Ни страха, ни отвращения. Только ту же сухую, обугленную пустоту внутри. Опустошение.

Пока Джеймс убирает пистолет и идет к одной из машин, чтобы проверить и её, то я иду к безумным.

Их тела обезображены, в некоторых местах кусков кожи просто нет, в других она выглядит так, словно заживо гниет. У одного глаза оказались открыты, поэтому я останавливаюсь рядом и сажусь на корточки.

Кровавые. Ничего за столько лет не изменилось. Я никогда не узнаю, каково это становиться такими? Испытывают ли люди страшную боль перед всем этим? Или уже ничего не чувствуют? Могут ли они о чем-то мыслить? Ведь их сердце бьется, медленно, да, но бьется.