У страха запах корицы - Наташа Эстрани

И за ней вторую, совсем внезапную: мой загадочный арендатор что-то говорил про транспорт; самолёт – это транспорт, Камилла.

Не знаю, встречали ли раньше бортпроводники этого рейса человека, который настолько сильно и отчаянно любил бы кофе. Я, кажется, выпила весь. В перерывах между чашками с максимально независимым видом бегала в туалет, плескала холодную воду в лицо и мчала назад, как бы чего не вышло. Полёты никогда прежде не казались настолько долгими и мучительными, я только пила и пила этот ужасный горький кофе, боясь слушать музыку в наушниках – вдруг отключусь? – и тем более взяться за книгу. В соседи мне достались опытные путешественники: ещё на взлёте натянули на лица маски для сна и больше не подавали признаков жизни. В обычной ситуации я была бы счастлива, а сейчас просто умирала от скуки.

Но умирать от скуки всяко лучше, чем умирать буквально.

Так рассудив, в тот раз я всё-таки выжила.

* * *

Прильнув к окну автобуса из аэропорта, я мрачно думала: ну вот, самое время для ультра олл инклюзив, ночных дискотек и курортных романов. До сих пор я относилась к таким путешествиям с лёгким презрением, считая себя максимально далёкой от сопутствующих удовольствий. С другой стороны, я подозревала, что жизнь за пределами пятизвёздочных отелей всё-таки существует, и намеревалась храбро проверить эту гипотезу.

На кофе и адреналине я продержалась удивительно долго. Пролистав миллион странных вариантов, выбрала симпатичную квартиру недалеко от моря и даже нашла её самостоятельно, пешком прошагав от автовокзала через половину города. Шла вдоль то ли речки, то ли канала, а мимо проплывали морские черепашки; несмотря на дикую усталость, из-за которой дрожали руки, черепашки от пяток до макушки наполняли меня совершенно детским восторгом.

Я совсем ничего не ожидала от незнакомого маленького города, а он взял и с разбегу запрыгнул мне в самое сердце: крошечные домики вдоль моря, цветущие деревья, зреющие на ветках лимоны и апельсины, вьющийся виноград на балконах, бегающие по улицам куры и бесчисленное количество котов, – это походило на сказку, в которую меня, как Элли с чемоданом-Тотошкой, занесло ураганом. Почти со всех сторон город окружали горы, их силуэты накладывались друг на друга, напоминая оригами, а ещё там, как в огромном тазу, плескалось море – я никогда ещё не видела настолько синего цвета.

Хозяйка квартиры показалась мне добрейшим существом на земле: пока я в меру способностей имитировала адекватность, она накормила меня лукумом, напоила кофе, познакомила со своей кошкой Хамур и успела на хорошем английском рассказать о лучших кафе в округе. Я чувствовала себя любимой племянницей, которую ждали в этом доме с рождения и теперь окружали всем накопившимся за долгие годы теплом и заботой.

Как раз этого мне сильно не хватало, чтобы сохранить последние крохи разума. Исключительно на доброте этой женщины, кофе и апельсиновом лукуме с орешками я дотянула до ночи.

А потом выяснилось, что я всё ещё способна проспать целую ночь – и ничего со мной не случится, и тогда гулять по волшебному городу стало даже приятнее. Разглядывать море, любоваться плавающими вдоль берега черепахами, высматривать вдалеке дельфинов. Знакомиться с соседями – едва завидев меня через всю улицу, они несли то сладости, то фрукты, а я краснела, бледнела и проходила экспресс-курс по всем видам выражения благодарности на турецком. И, конечно, я ответственно выделяла в расписании время, чтобы гладить котов, которые дежурили поблизости и подставляли пушистые головы и животы при первой же необходимости.

Всё это действовало волшебно. Просто лучшие три дня в моей жизни. Я абсолютно уверилась: если что-то и было со мной не так – то оно прошло.

«Вот, – думала я вечером третьего дня, вертясь перед зеркалом, – как чудесно действует море: даже отъезжающую крышу вернёт на место». Мне так нравился этот лёгкий загар от осеннего солнца, и новое платье из маленького магазинчика смотрелось идеально, и даже кудри ложились неплохо, несмотря на морскую влажность. Всё я сделала правильно. Как сказала бы Кэт, три дня – полёт отличный.

И, довольная собой, я отправилась спать.

* * *

На заднем сиденье как в гробу. Я сижу, втянув голову в плечи и обхватив их руками, словно это поможет спрятаться, исчезнуть, полностью впитаться в кресло. Стараюсь дышать незаметно, но дыхание кажется громче шороха шин по асфальту.

Машина скользит по ночной дороге, за окнами фонари – белые, синие, яркие и блестящие, как подтаявшие сосульки. Мир огромный и ослепительный, а я – маленькая, свернувшаяся в комок и утонувшая в скользком кресле. Обивка не греет, мне холодно, будто ледяные огни иголками вонзаются прямо в мышцы.

– Конечно, надо было придушить её ещё в детстве, – задумчиво тянет тот, кто сидит спереди. Красивый, низкий, смутно знакомый голос с лёгким, почти неуловимым акцентом. Лицо укрывают тени и непослушная чёлка – я не знаю, смотрит ли он на дорогу или уже на меня.

– Говорят, родительская любовь безусловна, – печально вздыхает мама, вжимая в пол педаль газа. Машина стрелой рвётся вперёд, меня швыряет лицом в холодную спинку сиденья и сразу отбрасывает обратно. – А как это любить? Все вокруг – сюси-пуси. Я гляжу на неё – а в руках кусок мяса. Просто кусок мяса. Мне говорят: «Смотри, твоя девочка». А я думаю: «Заберите это от меня, бога ради».

– Пиявка, сосущая из тебя жизнь, – покладисто подтверждает мужской голос.

– И будто не понимает. Не слышит. Всё ждёт от меня чего-то. Как бродячая псина, пнёшь ногой – а та ластится, ползает за тобой, заглядывает в глаза.

Огни мерцают со всех сторон слепыми безразличными глазами, машина подпрыгивает на выбоинах в асфальте, колёса хрустят, как суставы.

От холода пальцы немеют, а за окном какая-то девушка смешно открывает рот, будто в телевизоре выключен звук. Её рыжие волосы липнут к стеклу, как водоросли на дне пруда, но их пожирают огни, сливающиеся в холодную лужу.

– Я пыталась. Обнимала, говорила: «Ты моя доченька». И в этот момент хотелось швырнуть её прочь, как дохлую крысу.

– Это всё – для нормальных детей, – говорит тот, кто спереди. – Не надо жалеть. Надо ставить на место.

– Не надо жалеть, – легко соглашается мама. – Жалеть её – как жалеть мусор, который кто-то забыл у помойки. Как жалеть пустоту.

Она крутит руль, словно мы не в машине, а на карусели, я держусь за ремень, за кожаный длинный ремень с холодной железной пряжкой, он тянется через салон, и мы кружимся. Она добавляет:

– Хуже всего, что