Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Зачем тебе все это? Почему ты, стоило попасть в Ложу, начал агитировать всех за меня?

— Потому что если бы не вы, я бы до сих пор был просто инфантильным идиотом, — он поднял на меня глаза. — Вы не только раскрыли меня, но и показали, насколько мои розыгрыши были глупы, даже тупы. Я хотел помочь вам, потому что все эти люди вообще не понимают, насколько вы стоите места главы.

Я взял ящичек, повернул к лампе, еще раз проверил контур и поставил обратно.

— Этот узел. — Я ткнул пальцем в крышку. — Я бы так не рискнул. Но, судя по тому, что тебе удается оставлять их рабочими снова и снова, это не везение, это талант. Даже если бы ты просто развивал его дальше, мы бы в итоге встретились, как мастер с мастером.

Он не ответил.

— Но из-за твоих действий могли пострадать люди. Собственно, они уже пострадали, и то, что все оказалось поправимо — вот это было именно что везение.

— Я собирался вернуть все как было. — Голос у него сел. — После выборов.

— Тогда могло бы быть уже поздно. Ты сам сказал, что тебе нужно искать новых и новых доноров. За месяцы до выборов кто-нибудь мог непоправимо пострадать из-за твоих действий. Кто-нибудь мог умереть.

Выбор был между человеком, который хотел мне помочь, и моими же правилами. Я выбрал правила.

— Из рода тебя выведут. Через Явского, — это была фамилия Ивана Архиповича, — без огласки. Ты затаишься, уничтожишь личность Лазарева, продолжишь учиться и забудешь о Грани и выборах. Не переживай, косвенно благодаря тебе Явский теперь будет голосовать за меня и мои шансы выиграть выборы стали значительно выше.

Он впервые просиял.

— Но это не значит, что-то, что ты сделал, было правильно, — закончил я строгим тоном.

Он снова понурился.

— Я вас понял, Петр Алексеевич. Простите.

— Извинения проси не у меня, а у тех, кто из-за тебя пострадал. И дом Тураева я уже исправил, а ты пройди по тем людям, чьи артефакты ты использовал, и все почини. Если что, говори, что от меня. Понял?

— Так точно! — он снова просиял. — Петр Алексеевич… а если что, можно я буду приходить к вам в Лавку?

— Можно, — улыбнулся я. — Илье может понадобиться помощник.

* * *

Магограмма от Виктора пришла в середине января, в тот день, когда я уже решил, что он передумал звать меня в Москов. Магограмма была длинная, совсем не по-морозовски, и я прочел ее за ужином вслух, пропустив только то, что он просил не читать вслух.

Суть сводилась к трем вещам. Новый банковский дом в Москове достроен и отделан, хранилище под вклады знати готово, контуры в нем ставили лучшие, кого он нашел, но перед открытием их все равно должен посмотреть я. Открытие он назначит под мой приезд, потому что без меня открываться не станет.

— Илья, — я сложил лист. — Ты едешь со мной. Вторым мастером.

Илья положил вилку.

— Я?

— Хранилище большое, одному не осмотреть быстро. Да и мне могут понадобиться вторые глаза.

Он поднял глаза к потолку, как всегда, когда говорил с ней.

— Лада, вы же без меня справитесь?

[Справлюсь, Илюша. Я тут еще до тебя справлялась, представь себе.]

— Сема. Ты тоже.

Сема замер в дверях кухни.

— Это чего?

— На всякий случай. Москов, чужой город, банк. Я ничего не жду, но на всякий случай.

— Ладно, — сказал он. — Еды соберу, стало быть, побольше.

[Семен. Если ты и в Москов повезешь три короба, Морозов решит, что мы едем его кормить, а не хранилище смотреть. Один. Ну два.]

— Два, Хозяюшка, — согласился Сема.

Дальше говорили о расписании, но, по сути, менялось мало. Я не нужен был Лавке, чтобы перемещаться между городами, так что по сути ребятам оставалось просто продолжать работать как обычно, разве что частные заказы предстояло временно приостановить.

Саквояж я собрал после ужина, в мастерской. Ящик для инструментов собрал Илья. Хоня все это время сидел на верстаке и не сводил с ящика глаз, а потом запрыгнул в один из них, когда Илья уже собирался его закрыть.

* * *

Купе было на четверых, и четвертым ехал Хоня. Темное дерево, зеленый бархат на диванах, лампа на накопителе над столиком у окна, в углу латунный кран с горячей водой. Тягач впереди гудел ровно, на одной ноте, и к вечеру первого дня мы, кажется, перестали этот гул слышать.

На второй день за окном начался Каменный пояс. Горы были невысокие, старые, сглаженные, в сосняке до половины и в снегу выше. Дорога шла по ним длинными петлями, обходя каждый подъем, какой можно было обойти. Поезд на петлях замедлялся так, что можно было считать столбы.

Илья сидел у окна с утра и не отрывался от вида.

— Петр Алексеевич, почему так медленно? — спросил он на третьей петле. — Тягач на накопителях, их у него, я проверял, шесть. Он же может тянуть вдвое быстрее.

— Может. Дорога не может. Насыпь на подъемах садится, ее подсыпают и держат, как могут, вот и ползем.

Он помолчал, провожая очередной столб, который медленно уплывал назад за окном.

— А если класть не так?

— Как?

— Не насыпью. — Он повернулся от окна. — Насыпь, это же земля, ее везут, сыплют, трамбуют, а она все равно садится. Если под рельсы класть не землю, а готовое? Плиты из литого камня, каким на Ряду заливают основания под станки.

— Сколько весит плита, которая выдержит тягач с восемью вагонами?

— Не знаю. — Он сказал это честно и сразу. — Не считал.

Я решил, что на этом все, но через два столба он заговорил снова.

— А ее и не надо лить толстой. Звено потоньше, с контуром. Поезд же давит на путь и трясет его, хотим мы или нет. Пусть контур берет это и спекает землю под звеном в камень. Где звено просело, там и спекает. Каждый поезд понемногу, и через год под всей дорогой камень.

— Значит, первый год дорога мягкая.

— Первый год ездят медленно. Как сейчас. А потом нет.

— А весной? Вода внизу, все плывет. Камень под путем останется, а склон рядом вода подмоет.

Илья открыл рот и закрыл. Посмотрел в окно, на склон, где сосны поднимались до самого снега.

— Пока не знаю, — протянул он задумчиво. — Надо подумать.

— Подумай, — кивнул я.

Сема в этот момент открыл вторую корзину.

— Илья, ешь, пока думаешь. Даша пирог положила, яблочный, как на Новый год. Корку