Омут морока и тайн - Мария Щедрина
То, что я хотела посмотреть, было связано с моим будущим расследованием. В первый день моего больничного Герман позвонил мне, поблагодарил, извинился за Игоря и сказал, что наш с ним договор в силе. Главврачу на пару с Екатериной Алексеевной удалось уладить разгоревшийся было конфликт. С Мариной тоже все прошло хорошо – если «хорошими» можно назвать ложь СБМС и представление убийства как самоубийство. В общем, Герману поверили, а это значило, что наша больница продолжит работать в штатном режиме, а я через три дня начну работать в режиме сыскном.
Еще раньше Германа – кажется, еще на улице, когда я шла из больницы в общежитие, – мне позвонил Тимофей. Он рассказал о том, как потерял нас с Олесей («Он сказал, что Олеся уехала от него посреди ночи, как раз примерно тогда, когда убили Марину. Подозрительно, надо запомнить», – подумала я); о том, как Олеся нашлась быстро, а я – не очень, только с помощью Хоффмана («Либо он так умен, что догадался искать меня в морге, либо это тоже подозрительно»); о том, что ему пришлось позволить Хоффману забрать меня, а самому дождаться Германа; о том, как Герман попросил помочь поколдовать над Мариной, чтобы показать ее тело СБМС, и сказал не распространяться об этом никому, кроме меня. Судя по утомленному голосу парня, работа была непростой. А может, все дело в крови – Тимофей ведь ее до смерти боится. Мы тогда проболтали часа два, я успела добраться до дома и пообедать. Если бы первые полчаса Тимофей не мучил меня добрым десятком вопросов о моем самочувствии, продолжая вставлять их в свою речь каждые десять минут, дело шло бы быстрее, но я не возражала. Я уже несколько раз говорила Тимофею, что мне не нужна помощь, а он не должен беспокоиться обо мне, но в итоге убийца напал на меня, и получилось, что помощь мне вроде как нужна. Во всяком случае, я признала, что вопросы заслужила.
Придя домой и наконец отоспавшись после полутора суток бодрствования и обморока, я, скрипя зубами, набрала номер Артема. Меньше всего хотелось слышать его пропитанный сарказмом голос, но мне было важно узнать, как там Лева, ведь Хоффман – последний, с кем он оставался. В идеале следовало, конечно, сразу после беседы с Денисом вернуться в ординаторскую и забрать Леву или хотя бы позвонить ему самому, но я тогда слишком плохо чувствовала себя и морально, и физически и боялась ляпнуть что-то не то потерявшему мать мальчику. Да и хотелось узнать о его состоянии от другого человека. Четырнадцать лет – уже достаточный возраст, чтобы улыбаться и уверять, что все хорошо, когда на самом деле внутри разрывается сердце. Вот только подростки все-таки изображают эмоции хуже, особенно искренние и хорошие подростки, такие как Лева, поэтому посторонний человек, находящийся рядом, может заметить, что что-то не так.
Пробившись через шквал совершенно неуместных Хоффмановских иронии и шуточек, я выяснила, что Лева находится, как сказали бы про больного, «в состоянии средней тяжести». Он перестал плакать, успокоился, выпил воды и ненадолго уснул, но, проснувшись, как-то закрылся и на большую часть вопросов отвечает односложно или совсем не отвечает. Хоффман неожиданно пообещал, что позаботится о Леве, и это, хотя и прозвучало скорее как угроза, меня успокоило. Может, Лева уже достаточно взрослый, чтобы ухаживать за собой на минимальном уровне, но присмотр, по крайней мере на первое время, пока у него горе, ему был необходим.
Следующие дни походили один на другой. В перерывах между сном и приемами пищи и лекарств я либо сидела в обнимку с телефоном, отвечая на вопросы о самочувствии и спрашивая, как Лева, либо принимала у себя гостей.
Точнее, гостя. Тимофея. Кроме него, я дальше порога комнаты к себе в жизни никого не пущу. От него я узнавала последние новости: настроение у наших медиков остается несколько подавленным, во многом из-за того, что посреди больницы кто-то соорудил импровизированный мемориал, посвященный Марине, а Денис спрашивает, где я и когда выйду.
Денис… Он тоже не давал мне покоя все эти дни. Естественно, не сам по себе, а мысли о нем. Да, я прекрасно понимала, что он потерял память, но не могла перестать думать о том, что он мог солгать об этом. Тем более что его показания, которые я взяла еще тогда, после стычки с Игорем, не прибавляли доверия к нему.
* * *Мы с Денисом неспешно шли по коридорам больницы. Я почти не замечала уже ставшие привычными бесчисленные банкетки и двери, которые, как казалось из-за легкого головокружения, медленно плыли в пространстве, будто рыбы в реке. Не хотелось смотреть и на Дениса. Если честно, меня мучило легкое чувство вины из-за того, что я обвиняю его в двойном убийстве, хотя он спас меня. Поэтому какое-то время я просто шла, глядя себе под ноги и прислушиваясь к шагам идущего рядом со мной волколака – надо сказать, по-звериному мягким и еле слышным. Руки я спрятала в карманы, и плечи слегка выдвинулись вперед, сделав мою осанку сгорбленной. Я редко позволяю себе такое – очень уж сильно в поселении ругали сутулящихся детей и подростков, – но после всех пережитых потрясений так и хотелось сжаться, стать меньше и незаметнее.
«Ну что ты так раскисла, дурочка? – мысленно упрекала я себя. – У тебя, между прочим, дела есть!»
Дела действительно были и не терпели отлагательств, тем более что Денис уже начинал поглядывать на меня. Я ведь говорила, что спрошу у него что-то, а сама уже долго шла молча. Мысленно проговорив все вопросы, я наконец начала.
– Денис, после того как ты ночью помог мне с полками, куда потом пошел?
Я спрашивала прямо и без обиняков. Конечно, можно было продумать вопросы так, чтобы собеседник не думал, что я его подозреваю, но я решила вести честный допрос. У такого метода есть свои плюсы. Конечно, спрашивающий подвергает себя опасности быть убитым осторожным преступником, зато