Зимняя габенская трилогия - Владимир Торин

Когда трамвай отошел от станции «Бремроук-Харт», в вагоне началось живое обсуждение случившегося. Больше не опасаясь гнева оставшегося на улице служителя закона, пассажиры принялись насмехаться над недотепой и гадать, кто же осмелился сбить с него спесь, даже не представляя, что виновник происшествия тут, среди них.

Зои Гримм была весьма довольна собой: «Так ему и надо, этому мерзкому Домби!»

На сиденье напротив устроились два клерка в котелках и очках – оба сжимали ручки портфельчиков для бумаг.

– Как думаете, Хамфри, кто стоял за этими снежками? – спросил клерк с каштановыми бакенбардами.

– Хороший вопрос, Ньютс, – ответил Хамфри, обладатель массивного носа и лаконичного подбородка, из-за чего казалось, будто его голова вот-вот завалится вперед. – Думаю, это был тот старик в вощеном шапокляке, который все никак не мог достать билет из билетной тумбы.

– Что? Да он же едва на ногах держался! Уверен, это была та странная мисс…

Зои напряглась.

– Какая мисс? – удивился Хамфри. – Которая держала дюжину коробок с подарками?

– Ну да, – ответил Ньютс, и Зои облегченно вздохнула: ее не подозревали.

– Но ведь у той мисс руки были заняты всеми этими подарками. Я не заметил у нее третьей руки.

– А ведь и правда. Четвертой у нее тоже не было: чтобы слепить снежок, нужны две свободные руки.

Клерки рассмеялись. После чего Хамфри сказал:

– Но, если задуматься, все это крайне неприятно и очень не по-праздничному. Я имею в виду жестокость констебля к тому бедолаге. Я уже сам собирался напомнить мистеру Домби о приличиях, но меня опередили.

– Вот только не нужно врать, дорогой коллега. Я вас хорошо знаю. Скорее мистер Домби сам в себя бросил бы снежок, чем это сделали бы вы. Я ведь осведомлен, как вы боитесь синемундирников.

Хамфри снял очки и принялся протирать их видавшим виды (и пару дюжин простуд) носовым платком. При этом он многозначительно заявил:

– На Набережных или в Сонн такого никогда бы не произошло: тамошняя полиция не хватает людей на улицах. И к ней относятся уважительно. Если ты законопослушный гражданин, тебе нечего опасаться.

Ньютс снял свои очки и, подышав на стеклышки, сказал:

– Не знаю, как в Сонн или на Набережных, но здесь, в Саквояжне, просто не выйдет быть законопослушным. Ты должен отрастить зубы, если хочешь выжить на этих улицах. Всех беззубых Тремпл-Толл перемалывает и переваривает.

– Это верно. Но здесь ни у кого нет зубов, Ньютс. Разве что у тех, о ком пишут в «Сплетне».

– Вы имеете в виду… кхе-кхе… – Ньютс кашлянул, пытаясь замаскировать имя, – Пуговичника и прочих?

– Именно их я и имею в виду.

Ньютс испуганно оглядел прочих пассажиров и негромко произнес:

– Не стоит упоминать лишний раз этих личностей: никогда не знаешь, кто может ехать с тобой в одном трамвае. Вдруг эти злодеи среди нас…

– Знаете, дорогой коллега, если бы я мог, я бы непременно стал одним из них.

– Непременно стали бы, – отозвался собеседник, – будь у вас зубы…

Отвернувшись, Зои Гримм уставилась в окно – беседа клерков ее больше не интересовала.

Этот гадкий город схватил ее и крепко сжал в своих снежных объятиях. Столько всего случилось за то короткое время, что она не дома! А ведь она просто хотела выпить чашечку сливового кофе со сливками… Удивительно просто!

Что ж, она удивилась бы еще сильнее, если бы сейчас могла наблюдать за констеблем Домби.

Выждав немного, пока улочка не забудет о происшествии возле сигнальной тумбы, толстяк огляделся по сторонам и шмыгнул в подворотню ближайшего дома. Там его уже ждал тот самый неосторожный на язык мальчишка-газетчик. На его лице не было и следа слез или страха перед грозным служителем закона.

– Сэр, мистер Домби! – громким шепотом проговорил он. – Я все правильно сделал?

– Да, Сэмми, – кивнул усач и с хмурым видом надвинулся на мальчика. – Но никакого разговора о снежках не было. Мне следовало бы хорошенько выпороть тебя и твоих дружков-газетчиков за каждый снежок. Ты должен был сохранить все в тайне! Признавайся, кому разболтал, негодник!

– Сэр, я тут ни при чем! Клянусь!

Констебль пристально поглядел на мальчишку.

– Ну ладно. Поверю на слово. Поверю и вычту пять фунтов.

– Но, сэр… – заканючил Сэмми. – Я заслужил свою награду! Я же все сделал, как вы велели!

Констебль достал из кармана мятую купюру в пять фунтов.

– Будешь ныть – все заберу, хорек, – пригрозил он.

Мальчишка схватил бумажку и бросился наутек, пока злой констебль не воплотил угрозу в жизнь.

Мистер Домби закурил папиретку, отчего его голова тут же окунулась в синее облако дыма от табака «Морж». Выйдя из подворотни, он двинулся к своей тумбе, насвистывая песенку «Побитые шушерники горько рыдают». Настроение у констебля было лучше не придумаешь: в кармане лежало пятьдесят фунтов, полученных за очень непыльную работенку. Будет на что как следует покутить в полицейском пабе «Колокол и Шар» в новогоднюю ночь.

Подойдя к тумбе, он зажег горелку и водрузил на нее чайничек. Почувствовав, что на него глядят, констебль усмехнулся и приставил два пальца к краю шлема, сообщая наблюдателю, что задание, мол, выполнено.

Человек в низко надвинутом на глаза котелке, стоявший у скопления труб возле бакалейной лавки «Жестянка Желли», кивнул и направился в сторону площади Неми-Дрё. Может, констебль Домби и выполнил то, что от него требовалось, но вот его дело было еще слишком далеким от завершения.

Все только начиналось…

10 часов утра, 14 часов до Нового года

Зои Гримм боялась моргнуть, ведь «Моргнуть – чудо спугнуть». Так когда-то говорил ее папа. А Зои меж тем ждала чуда. Ждала до головной боли, до чесотки в носу, до щекотки в пятках.

В прихожей было темно. Зои любила темноту: в ней все становится незначительным и неважным, мысли замедляют лихорадочный бег, ну и, само собой, в темноте так приятно думать и спать. Зои была еще той соней…

В прихожей тянуло холодом. Холод она тоже любила. Зима – ее время. Все поскальзываются и так забавно пытаются удержать равновесие, размахивая руками. А еще все носят теплые пальто и громадные шубы. Ее смешили красные носы этих нелепых прохожих. А как они забавно чихают! Сидя у своего окна и наблюдая за площадью, Зои Гримм коллекционировала городские чихи: тоненький скованный дамский чих, сопливый детский чих и протяжное басовитое чиханье увальня-констебля Уилмута у полицейской