Последняя станция — море - Алисия Роуден

Станция.

Вера убрала блокнот во внутренний карман и проверила билет. Надпись «Память» никуда не исчезла. Под ней проступило ещё одно предупреждение:

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ИСПРАВИТЬ СОБЫТИЕ.

Она нахмурилась.

— А если я не собираюсь ничего исправлять?

— Тогда тебе повезло, — сказал Костя из дверей.

Вера обернулась.

— Ты опять подслушиваешь?

— Я живу в поезде. Здесь особо нечем заняться.

Он выглядел бледнее обычного. На рукаве куртки темнело мокрое пятно, хотя в вагоне было сухо.

— Что случилось?

Костя посмотрел на своё плечо, будто только сейчас заметил пятно.

— Не знаю.

— Ты был на улице?

— Здесь нет улицы.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он помедлил.

— Иногда, когда поезд проходит мимо определённых мест, в вагоне становится сыро. Проводник говорит, что это нормально.

— А ты ему веришь?

— Нет.

Костя подошёл к окну и посмотрел на огни.

— На станции «Память» лучше не смотреть на людей слишком долго.

— Почему?

— Потому что они могут заметить, что ты их видишь.

Вера хотела уточнить, что именно он имеет в виду, но поезд остановился.

На этот раз не было ни резкого торможения, ни скрежета. Состав просто перестал двигаться, словно кто-то выключил его вместе со всем окружающим миром.

Двери открылись.

На платформе стояла женщина в светлом пальто.

Вера узнала её сразу.

Мать.

Не больничная, не та, которую она помнила в последние месяцы жизни, с серой кожей и осунувшимся лицом. Эта женщина выглядела так, как выглядела в Вериных воспоминаниях о детстве: густые тёмные волосы, собранные на затылке, тонкие губы, чуть уставшие глаза. На ней было старое пальто с большими пуговицами, которое Вера помнила с начальной школы.

В руках мать держала бумажный пакет.

Из пакета торчал батон.

— Вера, — позвала она. — Иди сюда. Я купила хлеб.

Вера не двигалась.

Мать улыбнулась.

— Ты опять не поела перед работой? Я же говорила тебе, что нельзя жить на одном чае.

Вера почувствовала, как у неё сжалось горло.

Это была именно та интонация, с которой мать встречала её после вечерних смен, когда Вера ещё училась в университете и возвращалась домой поздно, голодная и злая на весь мир. Она помнила этот пакет, этот батон, даже маленькое пятно от масла на ручке.

— Мам, — прошептала она.

Костя стоял за её спиной.

— Не выходи, — сказал он.

— Я знаю.

Но Вера не отводила взгляда.

Мать сделала шаг ближе.

— Что ты стоишь? Замёрзнешь. Иди, я тебя провожу.

— Куда?

— Домой.

— Где он?

Мать удивлённо посмотрела на неё.

— Что?

— Дом. Где он?

Улыбка на лице женщины не исчезла, но стала неподвижной.

— Там, где мы всегда жили.

Вера покачала головой.

— Мы больше там не живём.

— Конечно живём. Ты просто давно не приходила.

Она подняла пакет.

— Я купила твой любимый хлеб.

Вера вспомнила, что никогда не любила батон. Она ела его только потому, что мать покупала его каждое утро, а выбрасывать еду в доме было запрещено.

— Ты ошиблась, — сказала Вера.

Мать наклонила голову.

— В чём, доченька?

— Я не люблю этот хлеб.

— Любишь.

— Нет.

— Ты всегда любила.

Вера почувствовала, как по коже пробежал холод.

Женщина улыбнулась чуть шире.

— Ты же помнишь, как мы завтракали перед школой? Ты сидела у окна, я резала хлеб, а папа…

Она замолчала.

Вера сделала шаг к двери.

— Что папа?

Мать опустила глаза на пакет.

— Папа уходил на работу.

— Нет. Что он делал за завтраком?

Женщина подняла голову.

— Что?

— Ты сказала, что мы завтракали втроём. Что делал папа?

Тишина.

За спиной Веры Костя медленно отступил.

Мать смотрела на неё, не моргая.

— Он читал газету, — наконец сказала она.

— У нас не было газет.

— Были.

— В 2040-х газеты не печатали уже много лет. А папа исчез в 2032 году.

Женщина стояла неподвижно.

Пакет в её руках начал темнеть, будто намокал изнутри. На бумаге проступили серые пятна. Батон исчез.

— Ты стала взрослой, — сказала мать. — Слишком взрослой для своего возраста.

— А ты не моя мать.

Слова прозвучали тихо, но Вера почувствовала, как они отозвались где-то в глубине вагона.

Женщина опустила пакет.

— Я могла бы быть ею.

— Но ты не она.

— Я помню всё, что ты хочешь вспомнить. Я могу вернуть тебе любой день. Любое слово. Любой вечер, когда ты плакала и думала, что никто не слышит.

Вера не ответила.

— Я могу вернуть тебе последний разговор с отцом, — продолжала женщина. — Ты ведь не помнишь его, правда?

Вера застыла.

Последний разговор.

Она помнила, как отец исчез. Помнила, что в тот день он ушёл из дома раньше обычного. Помнила, как мать стояла у окна, держа в руках чашку, и не обернулась, когда хлопнула дверь.

Но разговора с отцом она не помнила.

— Ты хочешь узнать, что он сказал тебе перед уходом? — спросила женщина.

Вера сжала билет.

— Да.

— Тогда выходи.

Костя схватил её за руку.

— Вера, не надо.

Она посмотрела на него.

— Ты говорил, что на станции можно встретить тех, кого потерял.

— Да.

— А если это действительно она?

Костя не ответил.

Вера снова посмотрела на мать.

— Что он сказал?

Женщина протянула руку.

— Подойди, и я расскажу.

Вера стояла неподвижно.

Она понимала, что это ловушка. Но ловушка была устроена не из страха, а из воспоминания, и потому казалась почти честной. Женщина не угрожала ей, не обещала вечную жизнь и не требовала немедленного решения. Она предлагала то, чего Вера хотела много лет: вернуть последний разговор с отцом.

— Скажи мне хотя бы одно, — попросила Вера. — Что он сказал перед тем, как уйти?

Женщина улыбнулась.

— Он сказал, что скоро вернётся.

Вера закрыла глаза.

Нет.

Это было неправильно.

Отец никогда не говорил «скоро вернусь». Он говорил: «Не жди меня к ужину», «Не забудь закрыть окно», «Если я задержусь, позвони Семёну Ильичу». Он не обещал того, в чём не был уверен.

Вера открыла глаза.

— Ты не знаешь его.

Улыбка женщины исчезла.