Последняя станция — море - Алисия Роуден

И если так, то что означало её собственное желание найти мать?

Вера не знала.

Она положила рисунок обратно на стол и вышла из купе.

В коридоре горел тусклый свет. Из второго купе доносился голос Кости. Он говорил с кем-то, но Вера не могла разобрать слов.

Она подошла ближе и услышала:

— Я не помню, как выглядел мой дом.

Пауза.

— Я помню, что там была кухня. И что мама всегда ставила чашки на левую сторону стола. Но я не помню, какого цвета были стены.

Ещё одна пауза.

— Я боюсь, что когда вернусь, ничего не узнаю.

Вера остановилась.

Ей хотелось войти, обнять брата, сказать, что он всё вспомнит. Но она вспомнила собственные слова на станции Вороново: он не обязан быть тем, кем был раньше.

И Костя тоже.

Она отошла от двери.

Пусть он сам решит, когда будет готов выйти.

Вера направилась к четвёртому купе.

На табличке было её имя.

СОКОЛОВА ВЕРА АНДРЕЕВНА.

Она долго смотрела на надпись, прежде чем повернуть ручку.

Внутри стояла небольшая кровать, письменный стол и шкаф с зеркальной дверцей. На подоконнике лежала школьная тетрадь, а рядом — та самая зелёная кружка, которую Вера не давала брать Косте.

Она подошла к столу.

На раскрытой странице было написано детским почерком:

Когда я вырасту, я стану инженером и построю поезд, который сможет ездить куда угодно. Он будет быстрым, безопасным и никогда не будет опаздывать.

Вера улыбнулась.

Ниже, другим почерком, было добавлено:

А если кто-нибудь потеряется, поезд обязательно его найдёт.

Она провела пальцем по строке.

На столе лежала ещё одна записка. На этот раз почерк был взрослым.

Вера, если ты читаешь это, значит, ты снова пытаешься исправить то, что не можешь исправить одна.

Она замерла.

Это был её собственный почерк.

Вера оглянулась на дверь, словно ожидала увидеть кого-то за спиной. Но купе было пустым.

Она продолжила читать.

Ты всегда думала, что если найдёшь правильный маршрут, то сможешь вернуть всех домой. Но люди — не станции. Их нельзя просто поставить на нужное место и ждать, пока поезд пойдёт дальше.

Вера медленно села на кровать.

Ты можешь любить человека и всё равно не иметь права решать за него. Можешь скучать по нему и всё равно отпустить. Можешь помнить прошлое, не превращая его в единственное место, где тебе хочется жить.

Она закрыла глаза.

Это были слова, которые она сама могла бы написать после всего пережитого. Но почерк выглядел старше, чем её нынешний. В некоторых местах чернила расплылись, словно бумагу держали влажными руками.

Внизу стояла подпись:

Вера. Та, которая не смогла вернуться.

Вера перечитала её.

— Нет, — прошептала она.

Она смяла записку, но тут же расправила её. Потом снова сложила и положила на стол.

Она не хотела становиться той женщиной, которую встретила на пустой платформе. Не хотела остаться на линии, не сумев простить себя. Но ещё меньше она хотела вернуться домой только потому, что боялась узнать правду.

На столе лежала маленькая коробка. Внутри находилась детская фотография: Вера и Костя сидели на полу, а между ними лежал разобранный игрушечный поезд. На обороте было написано:

НЕ ВСЁ, ЧТО СЛОМАНО, НУЖНО ЧИНИТЬ.

Вера положила фотографию рядом с запиской.

Она долго сидела молча, прислушиваясь к движению поезда.

Потом встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

В отражении она увидела не только нынешнюю Веру, но и девочку с короткими волосами, которая когда-то бегала по квартире за младшим братом. Уставшую женщину, которая слишком долго пыталась найти отца. И старшую себя, которая предупреждала её не доверять человеку, обещающему простой выбор.

Все они смотрели на неё.

Вера коснулась зеркала.

— Я не останусь, — сказала она.

Отражение не ответило.

Она взяла записку, сложила её вчетверо и убрала в карман.

Не как предсказание.

Как предупреждение.

Вера вышла из купе.

В коридоре уже стояли Андрей и Михаил Соколов. Костя тоже вышел из своей комнаты. Он держал в руках старую красную машинку.

— Готовы? — спросила Вера.

Костя посмотрел на неё.

— Нет.

Она кивнула.

— Я тоже.

— Тогда почему мы идём?

Вера улыбнулась.

— Потому что иногда нужно идти, даже когда не готов.

Костя посмотрел на машинку и убрал её в карман.

— Ладно. Но если там опять будет кто-то, кто говорит загадками, я первым делом спрошу, зачем.

— Договорились.

Они пошли к последнему купе.

На двери не было имени.

Только номер:

0.

Вера остановилась.

— А это чьё?

Михаил Соколов посмотрел на табличку.

— Никого.

— Тогда почему оно здесь?

Дед медленно покачал головой.

— Потому что не каждый пассажир имеет имя.

Андрей подошёл к двери и прислушался.

Изнутри доносился звук моря.

Вера достала фонарь.

Синий огонёк внутри стекла вспыхнул, и на корпусе появились слова:

НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДО ПОЛНОЙ ОСТАНОВКИ.

Вера посмотрела на отца.

— Поезд ещё движется.

Андрей кивнул.

— Значит, ждём.

Они остались стоять в коридоре.

Поезд замедлялся.

За окном мелькали тёмные платформы, пустые станции, обрывки старых путей. Иногда Вера видела людей, стоящих у края перрона. Они не пытались сесть в вагон и не махали вслед. Просто смотрели на поезд, пока он не исчезал в темноте.

Наконец колёса перестали стучать.

Состав остановился.

Все лампы погасли.

На несколько секунд наступила абсолютная тишина.

Потом из последнего купе раздался детский голос:

— Мам?

Вера застыла.

Она узнала этот голос.

Это был её собственный голос в детстве.

И он звал Анну.

Вера не сразу поняла, что сделала шаг к двери.

Андрей успел перехватить её за запястье.

— Подожди.

— Ты слышал?

— Да.

— Это я.

— Я знаю.

Из купе снова донёсся голос:

— Мам, ты где?

Вера почувствовала, как по спине пробежал холод. Голос был совсем детским, с той особенной интонацией, которую невозможно спутать с чужой. Так она звала мать, когда просыпалась ночью и не могла найти её в соседней комнате.

Костя побледнел.

— Это мы?

— Нет, — ответил Михаил Соколов. — Это то, что осталось от нас.

Вера повернулась к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Дед посмотрел на дверь.

— Линия хранит не только людей. Она хранит моменты, которые никто не смог завершить. Иногда они остаются в виде воспоминаний. Иногда принимают форму