Последняя станция — море - Алисия Роуден

— И если ответить?

— Тогда воспоминание может принять тебя за участника события.

Вера вспомнила предупреждение о дверях, о голосах, о том, что нельзя открывать, если кто-то зовёт. Но этот голос был не чужим. Он принадлежал ей самой, той девочке, которая когда-то потеряла мать и не знала, куда идти.

— Я должна услышать, что там, — сказала она.

Андрей отпустил её руку, но остался рядом.

— Тогда мы пойдём вместе.

Вера покачала головой.

— Нет. Если это моё воспоминание, я должна разобраться сама.

— Вера…

— Ты обещал больше не принимать решения за нас.

Он замолчал.

Она посмотрела на Костю.

— Ты можешь остаться здесь.

Брат покачал головой.

— Я пойду с тобой.

Вера хотела возразить, но увидела его взгляд и поняла, что спорить бесполезно. Костя не собирался снова оставаться за дверью, пока она отправляется туда, откуда может не вернуться.

Михаил Соколов протянул ей трость.

— Возьми.

Вера удивилась.

— Зачем?

— Внутри может быть темно.

Она хотела сказать, что у неё есть фонарь, но дед настоял:

— Возьми. Она не моя. Я только долго её носил.

Вера взяла трость. На серебряной ручке были выгравированы буквы:

М. В.

Она сразу узнала их.

Михаил Воронов.

— Откуда она у тебя?

— Он оставил её на платформе в первый раз, когда я пытался вернуть его. Я забрал трость, потому что боялся, что без неё не смогу найти его снова.

— А теперь?

Михаил Соколов посмотрел на дверь.

— Теперь она должна вернуться к нему.

Вера поняла, что трость была не просто вещью. Она связывала двух людей, которые слишком долго искали друг друга, каждый по-своему. Возможно, именно такие предметы удерживали память на линии — не потому, что обладали особой силой, а потому, что люди не могли заставить себя отпустить их.

Она положила трость на пол возле двери.

Потом взяла фонарь и повернула ручку.

Дверь открылась.

Внутри оказалось купе, почти такое же, как остальные. Узкая кровать, столик, окно. Но стены были обклеены детскими рисунками. На одном был дом с красной крышей, на другом — поезд с синими окнами. На третьем стояла женщина, держащая за руки двух детей.

Вера узнала мать.

Она подошла к рисунку.

Внизу детским почерком было написано:

МЫ ВСЕГДА БУДЕМ ВМЕСТЕ.

Вера коснулась бумаги.

Рисунок был тёплым.

— Мам? — произнёс детский голос.

На кровати сидела девочка лет десяти. Она держала в руках плюшевого зайца с оторванным ухом и смотрела на дверь.

Вера узнала себя.

Не по лицу — лицо было слишком маленьким, волосы слишком короткими. Она узнала себя по тому, как девочка сжимала игрушку, как поджимала губы, когда боялась заплакать, и как всё время поглядывала на окно, словно ждала, что кто-то появится снаружи.

Костя тихо выдохнул.

— Это ты.

Вера кивнула.

Девочка посмотрела на них.

— Вы кто?

Вера присела перед ней.

— Я Вера.

— Я тоже.

— Знаю.

Девочка нахмурилась.

— Ты выросла?

Вера улыбнулась.

— Да.

— А мама?

Вера почувствовала, как к горлу подступили слёзы.

— Я её ищу.

Девочка опустила голову.

— Она обещала вернуться.

— Знаю.

— Папа тоже обещал.

Вера не стала отвечать.

Она не могла объяснить ребёнку, что взрослые иногда обещают то, чего не могут выполнить. Что они уходят не потому, что перестают любить, а потому, что боятся, не умеют просить о помощи или слишком долго убеждают себя, что ещё успеют вернуться.

Девочка подняла глаза.

— Ты найдёшь её?

Вера посмотрела на собственные руки. На ладони остались следы от старых царапин, ногти были коротко подстрижены, а на запястье виднелась тонкая полоска от ремешка часов.

Она вспомнила, как мать учила её завязывать шнурки. Как отец приносил домой старые детали и позволял разбирать их на столе. Как Костя прятался за диваном, когда нужно было убирать игрушки.

Она хотела сказать девочке, что всё будет хорошо.

Но не сказала.

— Я сделаю всё, что смогу, — ответила Вера.

Девочка посмотрела на неё внимательно, словно пыталась понять, можно ли верить этим словам.

— Это не то же самое, что обещать.

— Да.

— Тогда хорошо.

Она положила зайца на кровать и встала.

— Я покажу тебе, где она.

Вера почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Ты знаешь, где мама?

Девочка кивнула.

— Она ждёт нас в конце.

Костя шагнул вперёд.

— В конце чего?

Девочка указала на окно.

За стеклом не было моря, не было платформы и не было рельсов. Там находился обычный двор, залитый дождём. На детской площадке качались мокрые качели, у подъезда стояла старая скамейка, а возле дерева лежала перевёрнутая пластиковая лейка.

Вера узнала двор их прежнего дома.

— Это воспоминание, — сказала она.

— Да, — ответила девочка. — Но мама там настоящая.

Вера посмотрела на неё.

— Откуда ты знаешь?

Девочка пожала плечами.

— Потому что я её слышу.

Она подошла к окну и приложила ладонь к стеклу.

— Она говорит, что мне пора домой.

Вера почувствовала, как по коже пробежал холод.

— Что именно она говорит?

Девочка повернулась.

— Что я должна открыть дверь.

Вера резко встала.

— Нет.

Девочка испуганно отступила.

— Почему?

— Потому что нельзя открывать дверь только потому, что кто-то зовёт.

— Но это мама!

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю!

Вера присела перед ней.

— Послушай меня. Я тоже много раз слышала её голос. И каждый раз думала, что если пойду за ним, то смогу всё исправить. Но голос может помнить слова, не понимая, что они значат. Он может звучать как мама, но не быть ею.

Девочка смотрела на неё, не мигая.

— А если она правда там?

Вера не знала, что ответить.

Она не могла сказать, что мать не ждёт их. Не могла утверждать, что голос за окном — обман. Но она знала одно: если девочка откроет дверь, то может остаться здесь навсегда.

— Тогда мы найдём другой путь, — сказала Вера. — Такой, на котором тебе не придётся идти одной.

Девочка медленно опустила руку.

За окном качели остановились.

Дождь перестал.

На мгновение двор стал совершенно неподвижным, словно кто-то выключил звук у старой записи.

Потом из подъезда вышла женщина.

Анна Соколова.

Она была такой, какой Вера помнила её в последние годы перед исчезновением: волосы