Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

— Боже правый, Машка... Да ты совсем шальная! — в ужасе прошептал брат, глядя на клочья дорогого полотна на соломе. — Если бы я знал, что ты вот так свою репутацию при конюхах рвать будешь, то ни за что бы в жизни не позвал тебя с нами в лагерь! Нас же Остерман со свету сживёт за этот бунт! Полковая девка… истинно полковая девка!

— Замолчи, — тяжело дыша, отрезала Рита. Она лихо перехватила поводья у онемевшего конюха Ефима и уверенно вставила сапог в стальное стремя, садясь на лошадь по-мужски. Платье теперь лежало рваными, но свободными складками, полностью освобождая ноги. — Репутация на плахе не спасёт, Сербан. Правь к воротам. Великий князь Пётр уже выезжает!

Маргарита поудобнее перехватила кожаные поводья и почти сразу поняла, что удержаться в седле без привычного каркаса юбок вполне возможно. Кожа сапог скользила по сукну, рваные полотна нижних сорочек непривычно оголяли колени, но замшевые голенища держали упор крепко. В целом, только корсет доставлял ещё некоторое неудобство, но это можно какое-то время терпеть.

Закинув на колени ткань платья, Рита пришпорила лошадь. Кобыла испуганно всхрапнула и стремительно выскочила из полумрака каретного сарая во двор, выбивая подковами ледяную мартовскую крупу. Граф Лёвенвольде, всё ещё стоявший у ворот, буквально опешил от вида её, и от невиданной дерзости. Его холёное лицо вытянулось, маска циника разлетелась в щепки, и камергер, сверкая очами, в полнейшем шоке уставился ей вслед, не в силах вымолвить ни слова.

От этого стремительного аллюра волосы Риты, собранные утром в лёгкую, небрежную фрейлинскую причёску, в один миг волной рассыпались по плечам. Соболиная шапка съехала на затылок, встречный мартовский ветер швырнул в лицо пряди, а лёгкие обдало колючей невской стужей, вызывая привычную одышку. Но Рита лишь усмехнулась, стараясь твёрдо держать себя в седле.

Сербан не отставал. Брат лихо пришпорил своего жеребца, и они вместе со свистом вылетели из дворцовых ворот, нагоняя уходящий отряд.

Кавалькада Петра Алексеевича двигалась ходко. Рита с Сербаном на полном скаку вклинились в середину строя, взметнув облако грязных брызг и талого снега. Первым среди гвардейских мундиров её заметил Иван Одоевский. Романтичный паж едва не выронил хлыст, его глаза округлились, и он шокированно выдохнул:

— Мария Дмитриевна?! Боже правый... Извольте сказать, что приключилось с вашей каретой?

Рита решила игнорировать подобные возгласы и расспросы, поэтому лишь едва заметно кивнула головой, продолжая сидеть с безупречно прямой, несгибаемой спиной. Она демонстрировала всему преображенскому корпусу абсолютное спокойствие, пусть в реальности этого и не ощущала. По кавалькаде мелких гвардейцев и офицеров пронёсся шёпот и возмущённый ропот. Конечно, ведь никто отродясь не видел, чтобы благородная фрейлина скакала по-мужски в военный лагерь. Да, что говорить о фрейлина — ни одна женщина на их веку не могла себя повести подобным образом.

В самом начале колонны, услышав этот нарастающий гул, в седле круто обернулся Иван Долгоруков.

Парень замер, точно громом поражённый. Его исхудавшее бледное лицо, на котором ещё вчера застыла страшная маска взрослого оледенения, в один миг дрогнуло. Иван был неожиданно и по-настоящему сражён её свободой, её дикой, невиданной для этого века независимостью. Глаза его сверкнули, а щёки обожгло румянцем, который впрочем тут же схлынул от смертельного испуга за потерю ею репутации. Он прекрасно осознавал, что Мария одним этим выездом ставит свою шею под топор царского гнева. Рита не смотрела на него, лишь мазнув по нему взглядом и уводя его в сторону. Тогда-то Иван догадался, что всё это безумие затеяно ею вовсе не ради прогулки — Мария ехала в лагерь преображенцев, чтобы защитить своего подопечного Петра от грядущей попойки и дурного влияния гвардейцев. Как и всегда, она готова была противостоять ему и всему прочему окружению.

Иван судорожно перехватил ртом воздух, что-то быстро и тихо шепнул удивлённому великому князю и решительно направил своего вороного коня обратно по кавалерийскому строю, пробиваясь к ней.

Он осадил жеребца вплотную к её гнедой кобыле, блокируя Риту от чужих взглядов своим широким гвардейским плечом. Иван стойко удерживал прямую спину, ни на вершок не прикоснувшись к её одеждам, но Рита чётко приметила, как мелко задрожали его пальцы на поводьях, а кадык судорожно дёрнулся на шее. Вопреки всему, Иван заговорил с ней максимально почтительно, не позволяя себе ни капли прежней гвардейской дерзости или упрёков.

— Мария Дмитриевна, извольте выслушать... — тихо произнёс он, как-то немного испуганно заглядывая ей в глаза. — Зачем вы решились на этот выезд? Весь двор нынче же грязью вас растопчет за подобное непослушание престолу. Остерман и Меншиков не простят вам этого лагеря... Позвольте мне увести вашего коня обратно, пока кавалькада не ушла далеко от заставы.

Рита взглянула на Ивана вызывающе и задрала кверху нос. Сердце её предательски зашлось в рваном ритме от его близости, но голос прозвучал абсолютно спокойно, будто это не она тут сейчас иррационально задрожала при виде любовника. Впрочем Рита не собиралась грубить ему после вчерашней утренней клятвы, но и разъяснять свои истинные цели она не стала.

— Извольте оставить ваши опасения, Иван Алексеевич. Мои шаги, сие моё личное решение, и менять его я не намерена. Двор волен шептаться о чём угодно, а престол нынче ждёт нас в лагере. Править надобно вперёд.

Иван судорожно сглотнул, лицо его побелело ещё сильнее, а в светлых голубых глазах проступило какое-то благоговение. Он протянул руку, его пальцы заметно задрожали, когда он бережно перехватил у неё кожаные поводья кобылы. Удерживая её лошадь подле своего седла, Иван послушно повёл её вперёд, к самому началу колонны, защищая Риту своим телом от ропота офицеров и бережно доставляя к великому князю Петру Алексеевичу.

Когда Иван вывел её кобылу в начало строя, цесаревич резво придержал своего коня, вынуждая всю колонну замедлить ход. Его глаза округлились от полнейшего детского шока. Мальчик переводил ошарашенный взгляд с растрёпанных тёмных волос Риты на её рваные по швам нижние юбки, силясь осознать, как благородная фрейлина его сестры превратилась в лихого кавалерийского наездника.

— Мария Дмитриевна! — звонко, на весь тракт воскликнул Пётр, подаваясь вперёд в седле. — Да что с вами приключилось?! Отчего вы в таком виде? Зачем вы здесь, подле моих гвардейцев? И что... что с вашей одеждой, бог мой?! Вы её нешто со злости в клочья изрезали?

Встречный ветер нещадно трепал распущенные волосы Риты, забивая рот холодной мартовской влагой, но напор так и остался. И как бы ей не хотелось высказать мальчику всю правду, что она пошла на этот позорный репутационный