Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева
Солнечная полоса пересекала половицу и ножку стула. Раймунд посмотрел на ее узкий рабочий стол, принесенный вниз. Наверху он занимал совсем немного места. Раймунд уже открыл рот, чтобы предложить перестановку, но Генриетта сняла тетради с тарелки и прижала к себе.
— Я не хочу еще раз переносить их на подоконник.
— Я не собирался.
— Знаю. Это я вчера переносила. И позавчера. А потом выставила миску на свои записи, потому что у миски оказалось более срочное дело.
Она подняла верхний лист. В углу расплылся круг, захвативший два числа. Он не мог разобрать, что там было прежде, и от этого почему-то особенно захотелось исправить все быстро: принести стол, освободить полку, заменить испорченный лист чистым.
— В маленькую комнату можно вернуть твой стол, — сказал он. — У окна остается достаточно места.
Генриетта смотрела на него так, что он запоздало услышал собственное предложение.
— И заниматься рядом с тобой, когда ты спишь?
— Не все же время я там сплю.
— Нет. Иногда ты там читаешь. Иногда раскладываешь записи. Иногда просто сидишь, потому что внизу я собираю все остальное. Я не говорю, что ты не имеешь права сидеть. Но мне каждый раз нужно спрашивать, могу ли я войти в свободную комнату.
Слово «свободную» вышло особенно отчетливо.
Он хотел напомнить, как они вместе несли матрас и как она сама предложила развернуть его другой стороной. В этом воспоминании она улыбалась, стояла босиком на верхней площадке и поправляла выскользнувший из волос гребень. Ничего похожего на уступку под нажимом не было. Он помнил ее согласие и потому сначала не нашел, куда поставить нынешнее недовольство.
— Мы ведь решили вместе, — сказал он наконец.
— Решили. Я не отказываюсь от своих слов.
— Тогда я не понимаю, что должен был сделать иначе.
— Посмотреть вниз.
Генриетта не повысила голоса. Она положила тетради на колени, и это оказалось хуже громкости.
— Не в ту минуту, когда мы тащили матрас. Потом. Вот ты поспал и спустился. Здесь было белье, моя сумка, посуда, коробка с вещами, которым мы не нашли места. Ты сказал, что теперь наверху прекрасно тихо. А я в этот день трижды убирала со стола свои занятия. И тоже сказала: прекрасно. Потому что наверху действительно тихо. Только я осталась внизу вместе со всем, что мешало тебе наверху.
Он посмотрел на сундук у стены. На нем лежала сложенная ткань; сухая уже давно, она тем не менее продолжала выглядеть как незаконченная работа. Крышка не открывалась без того, чтобы перенести стопку куда-нибудь еще. У стула Генриетты стояла корзинка, которую он привык обходить, почти не замечая.
— Это можно убрать в кладовую.
— Часть можно. Раймунд, я не прошу, чтобы ты немедленно спрятал корзинку. Я хочу хоть раз начать занятие дома и закончить его на том же месте. Не стоя у края стола, пока здесь нарезают хлеб.
— Я могу нарезать на кухне.
Она закрыла глаза, потом открыла.
— Да. Можешь. И я могу все время говорить, куда тебе отнести хлеб, куда поставить кувшин, где не трогать бумагу. Только тогда мои занятия состоят еще и из распоряжений хлебом.
Раймунд подвинул свой стул. Деревянная ножка скрипнула слишком громко. Он сел так, чтобы не разделять их столом, но теперь не знал, куда девать руки.
Вчера он готовился объяснить ей, зачем нужен дневной сон. Продумал даже, как сказать без обиды, что часы возле зрительной трубы нельзя заменить доброй волей. Сейчас оказалось, что она не отнимала у него сон. Она говорила про лист с двумя расплывшимися числами, а он все еще защищал дверь наверху.
— Я видел, что тебе тесно, — произнес он. — Думал, это до конца распаковки.
— Мне тоже так казалось. Только распаковка почему-то случается после всего остального. А все остальное не кончается.
— Я хочу, чтобы у тебя было место, — сказал он. — Правда. Но мне тоже не хочется каждый раз выяснять, можно ли сегодня вернуться в тишину.
— А я тебе мешаю возвращаться?
— Ты нет.
Он слишком быстро ответил, и Генриетта чуть откинулась на спинку.
— Люди, — договорил он. — Приготовления. Разговор, который уже идет, когда я вхожу. Я не могу просто пройти мимо, будто их здесь нет. Я рад Леокадии. Мне нравится Беатриса. Вечер десятого был хороший. Это не значит, что еще один такой вечер даст мне отдых.
— Я и не обещала тебе отдых девятнадцатого. Я обещала ученикам чай.
— Вот именно. Чай ты обещала им, а дом после этого обещания у нас общий.
Она встала так резко, что тетради на ее коленях разъехались. Он поймал два листа у самого пола, но один все-таки скользнул под стол. Генриетта не стала наклоняться вместе с ним. Стояла, держа остальное, и он видел только подол ее платья, пока доставал непослушную бумагу.
— Я тебе говорила о выпуске, — произнесла она сверху.
— Говорила. Ты говорила, что хочешь собрать их. Я согласился.
— То есть твое согласие тоже теперь можно пересмотреть?
Он выбрался из-под стола и едва не ударился плечом о край. Лист был чист, если не считать короткой серой черты.
— Да, — сказал он. — Видимо, можно. Как твое согласие на комнату.
Она замолчала. Раймунд испугался, что прозвучало торжествующе. Он не торжествовал. Напротив, впервые видел неприятную точность этого сходства и совсем не хотел пользоваться им как выигрышем.
— Не отменить, — добавил он. — Понять, на что мы согласились. Я думал, будет небольшой чай. Девять человек — это уже не небольшой чай.
— Они не стали больше с прошлого месяца. Их все время было девять.
— Я знаю.
— И мне важно, чтобы они пришли. Я не хочу со свадьбы встречать всех только на улице.
— Я не предлагаю встречать на улице.
— Пока нет. Но любое удовольствие с людьми теперь нужно сначала оправдать количеством тарелок.
Это было несправедливо. Он услышал в ее словах собственный вчерашний счет времени, вспомнил, как старался закончить уборку после гостей, и раздражение пришло сразу, горячее и готовое.
— А мое удовольствие почему не считается? В этом доме ты принимаешь всех, кроме меня.
Тишина после фразы была не та, за которую он спорил.
Генриетта медленно положила тетради на стол.
— Меня сейчас очень тянет спросить, кто же тогда спит наверху, — сказала она. — Но это будет мерзко, и я не хочу.
Раймунд смотрел на ее