Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

— Я не так сказал.

— Сказал именно так. Я слышала.

Он хотел поправить смысл, объяснить, что говорил о встрече, об ощущении возвращения, а не о праве на дом. Но в этот миг любое пояснение начиналось бы со слова «ты». Он промолчал, и молчание тоже не помогло.

— Ты приходил ко мне прежде, — продолжила Генриетта. — Там иногда были люди. Ты знал Леокадию. Ты смеялся вместе с нами. Неужели я должна была понять, что тебе хорошо только потому, что после можно уйти?

— Иногда мне было хорошо еще и потому, что после можно уйти, — ответил он. — Не от тебя. От шума. Я не переставал хотеть тебя видеть оттого, что хотел побыть один.

Она отвернулась к окну. Раймунд увидел ее отражение в стекле: строго сведенные брови, рот, удерживающий новую реплику. Ему хотелось прикоснуться к ее шее там, где выбилась прядь. Желание оказалось почти обидным: тело помнило простое движение, когда все остальное перестало быть простым.

— А я, — сказала она, не оборачиваясь, — думала, что смогу иногда уйти из общего шума вместе с тобой. Не оставаться в нем до последней миски, пока ты уже один.

Он опустил взгляд на свои руки.

Сказать, что он тоже моет миски, было легко. Сказать, что он не замечал, когда именно уходил, оказалось труднее.

— Я привык, что если сделал свое, то свободен.

— Я тоже хотела бы к чему-нибудь такому привыкнуть.

Она произнесла это устало, без насмешки. Он наконец поднялся и отодвинул стул, мешавший ей пройти к кухне.

Завтрак убрали почти молча. Генриетта собрала хлеб, он вымыл две тарелки и поставил их на полку. У края стола остались задачи. Ни один не перенес их на подоконник. Это было маленькое изменение, но он не решился назвать его вслух.

Позже Раймунд вышел во двор вытряхнуть половик. Генриетта появилась в задней двери с пустой миской. Ветер прижал ткань к его коленям, он дернул слишком сильно, и сухая пыль легла на собственные башмаки.

— В другую сторону, — сказала она.

— Теперь я знаю.

Он поднял половик снова. Она осталась в дверях. На секунду ему показалось, что сейчас они рассмеются, как бывало, но Генриетта лишь спрятала подбородок в ворот и посмотрела на небо.

— Я вчера думала про готовый комплект, — сказала она. — Про тот, который можно купить сразу.

Раймунд опустил половик.

— Гортензия назвала поставщика.

— Я помню. Я не говорю, что надо сегодня все покупать. Но хочу хотя бы увидеть, от чего мы отказались. Мне очень надоело добиваться места за собственным столом.

Он тоже думал об этом. Ему было неприятно признать, с каким облегчением он представил щетку, которая проходит по полу сама, и ткань, которую не нужно снова переносить с места на место. Две недели назад ручные дела казались временной задачей, где достаточно терпения и разумного порядка. Он только сейчас понял, насколько тесно было Генриетте все это время.

— Завтра пойдем, — ответил он. — С утра. Посмотрим и спросим.

— Даже если придется уменьшить поездку?

Он кивнул, потом заставил себя произнести:

— Даже тогда обсудим. Не купим только потому, что сегодня поссорились.

Генриетта провела большим пальцем по краю миски.

— Хорошо. Я тоже не хочу покупать в доказательство.

Днем он перенес коробку с чистой тканью в кладовую, спросив, что внутри. Не забрал тетради, не переставил стол без нее. Освободившееся место оказалось совсем небольшим. Генриетта работала в гостиной, подложив под листы доску, и он слышал, как время от времени она черкает карандашом. Этот звук не мешал. Мешало то, что он теперь старался двигаться беззвучно, будто снова был гостем и боялся попросить еще хлеба.

К вечеру они приготовили картофель и лук. Он чистил, она резала; темная шелуха ложилась между ними в широкую миску. На середине ужина Генриетта спросила, будет ли завтра холодно. Раймунд ответил, что не знает, но ветер, вероятно, останется. Разговор про ветер удалось закончить без затруднений.

Наверху он остановился у двери большой комнаты. Генриетта вынимала гребень из волос. Обычно он помогал ей найти край ленты или просто забирал гребень, пользуясь поводом коснуться плеча. Теперь она сама положила его на коробку.

— Ты идешь? — спросила она.

Он не сразу понял, в какую комнату, и от этой короткой заминки стало стыдно.

— Да.

Генриетта отступила, пропуская его. Он прошел, обошел неразобранные вещи и сел рядом. Их колени соприкоснулись. Она не отодвинулась, однако между тем, чтобы сидеть вплотную, и привычно обнять ее оставалось какое-то новое расстояние.

Раймунд положил ладонь на покрывало, совсем близко от ее руки.

— Я не хотел, чтобы получилось такое утро.

— Я тоже.

Он посмотрел на нее. Генриетта устало улыбнулась, не утешая его, и кончиком пальца коснулась его большого пальца. Он повернул ладонь. Ее рука легла в нее ненадолго, пока она не потянулась гасить лампу.

В темноте Раймунд слышал, как она устраивается рядом, подтягивает край покрывала, поправляет подушку. Он мог бы сказать еще что-нибудь. Вместо этого подвинулся, освобождая ей больше места, и почувствовал у своего плеча ее теплый локоть.