Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

Глава 15. Не любой час

— Эту брать? — спросила Генриетта.

— Нет.

— Ты даже не посмотрела.

— Если ты держишь что-то большое и спрашиваешь таким голосом, не брать.

Генриетта опустила высокую корзину. Леокадия, стоявшая на коленях перед открытым дорожным ящиком, все-таки повернула голову и расхохоталась.

— Куда я ее дену? На голову?

— Она легкая.

— Еще хуже. Будет слетать.

Квартира сестры выглядела собранной раньше срока: на столе лежали перевязанные пачки бумаг, на стуле готовый дорожный плащ, у стены стояли два закрытых ящика. Открыт был только маленький, куда Леокадия укладывала вещи для первых дней. Генриетта пришла семнадцатого утром помочь с последним, хотя подозревала, что настоящая помощь состоит в том, чтобы просто побыть здесь до двадцатого.

Она поставила корзину обратно. Раньше в ней хранились клубки и полоски ткани, которые сестра собиралась когда-нибудь разобрать. Теперь корзина была пуста. Пустота знакомой вещи неожиданно расстроила Генриетту больше, чем закрытые дорожные ящики.

— Возьми себе, — сказала Леокадия. — Я ее оставляю. Только если нужна.

Генриетта уже потянулась к ручке и остановилась.

— Пока не нужна.

— Тогда пусть остается. Вдруг вернусь и решу наконец носить на голове.

Сестра снова наклонилась над ящиком. Генриетта села на пол рядом, подогнув подол. Они перебрали три полотенца, выбрали два, долго искали место для широкого поясного кармана с принадлежностями для описей. Леокадия вынимала каждую вещь, проверяла, складывала обратно с той тщательностью, которая в работе приносила ей деньги, а дома иногда доводила Генриетту до смеха.

— Ты девять месяцев будешь составлять описи, — сказала она. — Может быть, хоть свои вещи не надо заранее вносить в опись?

— Очень даже надо. Иначе приеду с тремя лентами и без бумаги.

— Ты не приедешь без бумаги. Ты скорее без ящика приедешь.

Леокадия посмотрела на пачку чистых листов, занимавшую заметную часть стола, и согласилась:

— Это верно.

Генриетта протянула ей узкий деревянный футляр. Сестра раскрыла его, увидела старую линейку и неожиданно прижала губы, сдерживая улыбку.

— Помнишь занавеску?

— Какую?

— Которую мы отмерили по этой линейке.

Генриетта сразу вспомнила. Они были уже взрослыми и потому особенно возмущались неудачей: отрезали ткань с полной уверенностью, а потом обнаружили, что отметка, от которой начинали мерить, находилась не у края. Занавеска кончалась там, где при желании могла бы начинаться приличная занавеска. Леокадия объявила, что так лучше видно улицу, а Генриетта полвечера сидела напротив и изображала прохожих, заглядывающих в окно.

— Мы сделали широкую нижнюю полосу, — сказала Генриетта. — Очень красивую.

— Из ткани другого цвета.

— Именно поэтому красивую. Я всем говорила, что так задумано.

— Ты и мне так говорила.

Они засмеялись, и Генриетта вдруг почувствовала, как ей не хочется ни новых красивых комнат, ни разумного расписания визитов, если за них придется отдать возможность сидеть вот так на полу и вспомнить одну неудачную занавеску без всякого вступления.

Леокадия положила линейку в футляр и не убрала сразу.

— Возьму, — сказала она. — Теперь я знаю, откуда мерить.

— Ты не передумала? — спросила Генриетта.

Леокадия подняла брови.

— Ехать? Нет.

— Я не прошу передумать.

— Знаю. Я рада, что еду. Мне очень хочется увидеть коллекции. В письмах половина описаний такая, словно их делали на бегу и в темноте. Я уже спорю с людьми, которых еще не встретила.

— Они тебя полюбят.

— Они будут прятать от меня свои списки.

Генриетта улыбнулась. Леокадия провела ладонью по крышке ящика, словно примеряя, как она закроется.

— Мне страшновато только, что все будет далеко. Не работа. Ты. Этот город. Возможность пойти по знакомой улице, когда день получился глупый.

Генриетта взяла с пола короткую ленту и начала разглаживать ее между пальцами.

— Пиши мне даже про глупые дни.

— А ты отвечай не только, когда случится что-то достойное письма.

— Я могу написать про корзину.

— Не бери ее из жалости, пожалуйста.

Они снова улыбнулись, но на этот раз смех не пришел.

Леокадия поднялась с пола, стряхнула нитку с юбки и подала Генриетте руку. Та приняла, хотя вполне могла встать сама. Сестра удержала ее ладонь на секунду дольше.

— Я ведь знаю, что теперь надо договариваться, прежде чем прийти, — сказала Леокадия. — Просто мне не сразу это нравится.

Генриетта почувствовала, как готовый ответ поднялся к губам: можно приходить, конечно можно, ничего не изменилось. Такой ответ успокоил бы их на несколько минут, а потом снова оказался бы обещанием за двоих.

— Мне тоже не сразу, — произнесла она.

Сестра отпустила ее руку.

— Я однажды уже вышла к тебе, а потом вспомнила, что Раймунд может спать. Постояла у своей двери и вернулась за книгой. Очень рассердилась. Даже не на него, он же не виноват, что у него ночь бывает днем. Просто мне хотелось прийти.

— Почему не сказала?

— Потому что ты спросила бы, в какой день, и начала выяснять, что можно было сделать. А мне хотелось немного посердиться без устройства нового посещения.

Генриетта села за стол. Да, она спросила бы. И немедленно предложила бы другой день, другой час, угощение, что-нибудь еще, чтобы загладить неловкость. Оставила бы сестру довольной, а себя — с новым обещанием.

Леокадия подвинула к ней хлеб.

— Я не хочу, чтобы ты теперь звала меня ежедневно до отъезда. У меня и так все расписано. Послезавтра приду к вашим ученикам, а двадцатого увидимся перед дорогой. Этого хватит.

— Мне не хватит.

— Мне тоже. Но в девять месяцев все равно не уложить побольше прощаний заранее.

Генриетта отломила кусок хлеба. Он крошился, и она машинально собрала крошки в ладонь. Сестра тем временем убрала со стола один сверток, освободила место для своей тарелки и принялась есть. Не стала доставать другую скатерть, не предложила еще три вещи, которых Генриетта не просила. Они сидели среди дорожных ящиков, и встреча от этого не делалась хуже.

— А корзина ведь действительно хорошая, — сказала Генриетта.

— Цорн, оставь ее.

Она засмеялась с набитым ртом. Потом проглотила и сказала:

— Мне нравится у тебя даже без приготовлений.

Леокадия посмотрела на нее поверх чашки.

— Это удачно. Приготовления уже упакованы.

Когда Генриетта уходила, сестра еще раз открыла малый ящик, переложила футляр с линейкой ближе к верху и захлопнула крышку. Щелчок застежки прозвучал окончательно. Генриетта обняла ее в прихожей. Они постояли тесно, зацепившись рукавами за крючок, и Леокадия первой рассмеялась:

— Ты меня разденешь до отъезда.

Генриетта высвободила ткань, поправила сестре ворот и вышла без корзины.

В Дом учения она пришла раньше учеников. На доске остались вчерашние меры. Она стерла их, написала последнее упражнение и долго стояла с мелом в руке перед пустым нижним углом.

Можно было сказать всем по отдельности после занятия. Так было бы легче: один уточнит, другой