Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

Она положила мел.

На занятии считали стоимость ткани по нескольким кускам. Женщина, работавшая у переплетчика, первой заметила, что в условии один остаток нельзя складывать с другим по одинаковой цене. Сосед возразил, что ткань все-таки одна. Генриетта попросила его прочитать условие вслух. Он прочитал, сделал паузу и сказал:

— Хитро вы продаете.

— Я вообще не продаю. Я предупреждаю, чтобы вы не купили так.

Класс засмеялся. Она дала им закончить самим и с удовольствием смотрела, как человек, в начале курса боявшийся написать лишнюю цифру, теперь уверенно перечеркивает собственное неверное решение. Результат не требовал прекрасного почерка. Требовал, чтобы он мог объяснить, откуда взялось число.

После проверки Генриетта не стала сразу собирать листы.

— Мне нужно сказать про наш чай девятнадцатого. Я обещала принять вас дома, и приглашение остается. Но я меняю угощение и время. С пяти до семи. Будет простой чай, а не большой ужин. И я попрошу каждого принести что-нибудь небольшое к столу.

Она слышала, как собственный голос становится слишком преподавательским. Выпрямилась, положила ладони на край стола и добавила уже обычным голосом:

— Я не успеваю приготовить столько, сколько сначала придумала. Вернее, успеть могу, но потом мне будет не до вас. А мне хочется посидеть с вами.

Женщина у окна кивнула. Мужчина, работавший на складе, спросил:

— Значит, после работы надо сначала поесть?

— Если вы обычно ужинаете в это время — да. У нас будут хлеб, сыр, яблоки, то, что вы принесете. Горячего ужина не будет.

На его лице мелькнуло разочарование, совсем небольшое, но Генриетта увидела. Очень хотелось немедленно добавить, что можно все-таки сварить что-нибудь простое. Она прижала пальцы к столу и промолчала.

— Я могу хлеб принести, — сказал он после паузы. — Хороший, с нашей улицы.

— Только немного. Нас двенадцать вместе с моей сестрой и Раймундом. Одного небольшого хватит в дополнение к нашему.

— А если я приду на четверть часа позже? — спросила женщина, помогавшая в лавке тканей. — Меня раньше не сменят.

— Приходите. Мы начнем без вас, но оставим место.

— Может, мне тогда ничего не нести?

Генриетта чуть не сказала привычное «конечно, ничего не надо», но женщина продолжила:

— Я хотела принести груши. Не успею зайти домой. Возьму сразу утром.

— Груши хорошо. Несколько, не корзину.

— Почему все говорят мне про корзину?

Генриетта рассмеялась так неожиданно, что пришлось объяснить про утро у сестры. История вышла короткой; на последней фразе засмеялись даже те, кто уже складывал тетради. После нее стало проще договориться, кто принесет сухое печенье, кто небольшую миску орехов, кто сливовое варенье. Один ученик спросил, обязательно ли покупать, если дома есть яблоки. Она ответила, что именно домашние яблоки и подойдут. Другой признался, что ничего не умеет выбирать к чаю; договорились о сахаре, который у него уже был.

Когда класс опустел, женщина из переплетной мастерской задержалась у двери.

— Хорошо, что сказали сегодня. Я собиралась принести вам большой пирог, а теперь сделаю маленький, чтобы с чужим не драться.

— С чужим пирогом?

— С чужим удовольствием. Все хотят, чтобы их попробовали.

Она ушла, оставив Генриетту улыбаться над стопкой задач.

Дома Раймунд стоял во дворе и снимал с веревки сухое полотенце. Она остановилась в задней двери; он увидел ее и поднял руку в приветствии, держа прищепку между пальцами. Движение было таким обычным, что ей вдруг захотелось подойти и обнять его сзади, пока он еще занят. Она подошла сбоку, чтобы он ее видел, и обняла за пояс.

— Я сегодня никому не обещала ужин, — сказала она ему в плечо.

— Даже мне?

— Тебе придется довольствоваться тем, что есть.

— Тогда я вовремя снял полотенце. Его можно будет не есть.

Она засмеялась, подняла голову, и он поцеловал ее. Ненадолго: полотенце начало сползать с его руки, он поймал его локтем. Генриетта забрала ткань, чтобы он мог обнять ее нормально.

За ужином она рассказала про сестру и класс. Не стала повторять разговор целиком; сказала, что Леокадии грустно уезжать, но она действительно хочет своей работы, и что корзину они все-таки не получили.

— Спасибо, — серьезно ответил Раймунд.

— Я могу еще передумать.

— Тогда мне придется признать, что корзина наша общая.

Она посмотрела на него внимательно. Он улыбался, но не отводил глаз. Генриетта тоже улыбнулась, хотя прежняя обида еще отзывалась, стоило ему сказать «общая» слишком легко.

После еды она достала лист.

— Теперь я знаю, что нужно на девятнадцатое. С пяти до семи, с маленьким запасом на прощания. Чай, хлеб, сыр, яблоки. Остальное принесут. Я подготовлю стол и приму людей. После последнего гостя я хочу закончить вечер. Не стоять у воды и не выяснять, куда девать все, что осталось.

Раймунд слушал, не прерывая. Она заставила себя договорить ту часть, на которой обычно останавливалась:

— Нужен человек, который сам уберет остатки еды, вымоет посуду, приведет в порядок пол и вернет стол. Не скажет мне: показывай, что дальше. Я не хочу руководить этим до ночи. Мне неловко просить так целиком, но по кусочкам у меня получается только еще одна работа.

Он посмотрел на лист, потом на нее.

— Давай завтра утром решим окончательно. Мне нужно проверить одну свою возможность. Я ничего еще не обещал, но хочу ответить тебе точно.

Генриетта кивнула. Ей хотелось немедленного согласия; она это почувствовала и не стала выдавать за необходимость. Чай был послезавтра. Они успевали.

Она сложила лист и оставила его на свободном краю стола. Раймунд протянул руку, придержал бумагу от сквозняка. Потом отодвинул ее под солонку, чтобы можно было открыть окно пошире.