Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

— Тогда не записываю тебя. Если сможешь, дай знать заранее. Мне нужно понять, кого позвать к листам.

— Завтра или послезавтра скажу.

Сильвестр кивнул и повернулся к трубе. Не спросил, нельзя ли оставить жене уборку, не стал сочувствовать женатому человеку. Раймунд был благодарен ему за это и одновременно почувствовал небольшое разочарование: окончательного ответа никто не предложил.

Они попробовали порядок сверки на старой записи. Раймунд называл отметку, Сильвестр проверял строку, потом они менялись. Коллега нарочно изобразил торжественный голос их бывшего наставника:

— Господа, цифра, написанная разборчиво, еще не является верной.

— Но может ввести в заблуждение гораздо больше людей, — продолжил Раймунд тем же голосом.

Из-за двери послышался смешок. Сильвестр поднял глаза к потолку, как будто авторитет наставника все еще мог внезапно спуститься по лестнице и застать их за этим занятием.

К половине седьмого они закончили. Сильвестр собирался домой, к ужину, и пригласил Раймунда пройти часть дороги вместе. Тот согласился. Ему не хотелось ни продлевать пребывание назло чему-нибудь, ни торопиться оттого, что свобода уже достаточно доказана. Вечер был хороший. У него были работа, дружба и час, который никто не забрал.

На нижней улице Сильвестр остановился у булочной.

— Мне велено принести хлеб. Если войду с одним журналом, Беатриса его не оценит.

— Смотря какой журнал.

— Ни один.

Раймунд тоже купил небольшую булку. Есть одному за столом в людной комнате оказалось приятно. Он сел у окна, попросил к ней сыр и воду, положил рядом закрытую тетрадь. За соседним столом двое спорили о ширине полки, и один, не доверяя словам, расставлял на скатерти пальцы. Раймунд невольно посмотрел, правильно ли получается мера, потом отвернулся. Чужой полке его помощь не требовалась.

Он ел медленно. Прежде такие вечера составляли значительную часть его жизни; в них не было ни поражения, ни пустоты. Он мог прочитать десять страниц, мог смотреть в окно, мог сидеть дольше без объяснения. Ему и сейчас было хорошо. От этого яснее ощущалось другое желание, совершенно не отменявшее первого: увидеть, как Генриетта входит в комнату и замечает его раньше, чем незаконченные дела.

Он взял с блюда последний кусок и вдруг понял, что оставил его не себе. Так они часто делали при встречах: один забывал, что уже ел, второй говорил «я тебе оставила» или «тебе понравится», и маленькое угощение становилось лишним поводом наклониться друг к другу. Раймунд съел кусок. Покупать еще один и нести как доказательство, что помнил о жене, не хотелось. Он помнил и без свертка.

Обратно пошел длинной стороной площади. У лавок закрывали ставни, подметали перед дверями. На одном крыльце сама двигалась узкая щетка; хозяин стоял рядом, убрав ноги, и ждал, пока она закончит полосу. Раймунд поймал себя на улыбке. Еще вчера он почти предлагал купить такое ожидание за их поездку.

Дома было темно.

Он отпер дверь, нащупал лампу, поставил сумку туда, где она никому не мешала. Тишина встретила его без всякой обиды. Можно было подняться в маленькую комнату, вытянуть ноги, дочитать начатое. Он даже сделал несколько шагов к лестнице, но остановился и вернулся в гостиную.

Ее тетради лежали на доске, на том же месте, где она оставила их утром. Он не стал смотреть записи. Передвинул лампу на пустой конец стола и сел с собственным листом, чтобы не занимать ее места.

Сначала записал уточнение для Сильвестра. Потом посмотрел на часы. Было еще рано. Генриетта не опаздывала, ни о каком точном часе они не договаривались. Он прочел страницу, перевернул, обнаружил, что помнит только первое предложение, и закрыл книгу.

В этом ожидании не было прежнего желания скорее получить дом обратно, когда люди разойдутся. Теперь он хотел, чтобы открылась дверь. Он еще несколько минут делал вид, будто занят чтением.

Генриетта вернулась, когда он переставлял лампу ближе к окну. На ней был расстегнутый плащ, волосы выбились из-под гребня. В руке она держала одно яблоко.

— Оно осталось? — спросил он.

— Это второе. Первое я съела по дороге туда. Обещание про одно оказалось плохо составлено.

Раймунд рассмеялся и подошел помочь с плащом. Она отдала его, повернулась к нему лицом и поцеловала в щеку. Не торопясь, но и без особой торжественности возвращения. Ему понравилось это больше, чем понравилось бы обстоятельное признание.

— Хорошо погуляла?

— Очень. Дошла до старой ограды, потом свернула туда, где совсем не собиралась идти. Купила яблоко, посидела. Потом увидела женщину из соседнего с Домом учения переулка, и мы проговорили столько, что я вспомнила про ужин уже возле булочной. А ты?

— Нашли слишком хорошую запись.

— Это плохо?

— Она была настолько хороша, что пришлось искать ошибку.

Генриетта положила яблоко на стол и села. Он рассказал про плащ и книжный список. На словах о чашке она подняла палец:

— Вот! Никогда нельзя считать бумагу ненужной, пока человек сам не сказал, какая сторона ненужная.

Именно это выражение лица он хотел увидеть. Раймунд засмеялся раньше, чем она закончила, и Генриетта обернулась к нему с любопытством.

— Что?

— Я примерно знал, что ты скажешь.

— Надеюсь, не произносил за меня вслух.

— Нет. Я решил дождаться настоящего исполнения.

Она потянулась за ножом, разрезала яблоко и отдала ему половину. Он откусил, свел брови. Генриетта удовлетворенно кивнула.

— Хорошее.

— Несомненно. Оно ничего не скрывает.

Некоторое время они сидели, доедая яблоко. Он смотрел на ее пальцы, на след от гребня у виска, на то, как она свободно откинулась на спинку. Хотелось положить ладонь ей на колено. Он положил, не делая из движения вопроса обо всей их дальнейшей жизни. Генриетта накрыла его руку своей.

— Скажи мне про девятнадцатое, — попросил он. — Что там действительно понадобится? Не вообще помочь, а что сделать.

Она чуть приподнялась, словно привычно собираясь перечислять блюда, но потом снова села.

— Я еще не знаю до конца. Завтра хочу поговорить с учениками. Мне кажется, я обещала больше, чем хочу готовить. Не больше, чем могу, — я могу потом сидеть без сил и смотреть на остатки. А больше, чем хочу.

— Хорошо. Тогда завтра скажешь.

— Ты не будешь сегодня составлять мне список?

— Я хотел спросить у тебя, а не получить занятие до ночи.

Она посмотрела на него с неожиданно мягким выражением.

— Тогда сегодня не будем.

Раймунд убрал со стола нож и огрызки. Когда вернулся, Генриетта уже открыла свою тетрадь, но не стала писать. Подвинула стул так, чтобы он мог сесть ближе. Он сел, и она положила голову ему на плечо.

Ему все еще нужно было решить насчет наблюдения. Сейчас он знал только, что не станет вписывать себя между семью часами и дорогой, пока не услышит остальную часть вечера. На листе для