Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева
В кухонном окне появился Раймунд. Он поставил на полку чистое блюдо, вытер край, исчез. Генриетта подняла ворот плаща. Ей было приятно знать, что он рядом, и приятно еще немного не разговаривать.
Когда стало холоднее, она вошла через заднюю дверь. Остатки еды уже были убраны: хлеб завернут, сыр поставлен в прохладное место под обычную крышку, варенье закрыто. Раймунд мыл последние чашки. Она остановилась у порога, не подходя к воде.
— Я поднимусь поправить волосы. Потом вернусь.
— Хорошо.
Наверху большая комната встретила ее коробками: две на краю постели, три у стены. Одну из закрытых она давно использовала как подставку для гребня. Генриетта вынула гребень, снова закрутила волосы и закрепила их кое-как. Посмотрела на крышку: можно было разложить хотя бы верхний слой.
Она села, поправила подол. Снизу донесся звук передвигаемого стола, потом короткие шаги. Через некоторое время Раймунд внес наверх стулья и поставил их на прежние места.
Когда она спустилась, гостиная снова была обычной. Стол стоял так, как до вечера, лишние стулья не загромождали проход. Скатерть с небольшим пятном варенья лежала отдельно от чистого белья для ближайшей стирки. Узкая дорожка осталась чистой; Раймунд свернул ее и положил на стул. Пол был подметен и протерт там, где требовалось. Никакой работы, которую следовало непременно сделать еще сегодня, комната от нее не требовала.
Раймунд появился с полотенцем в руках. Волосы у него растрепались, рукава оставались закатанными. Генриетта подошла и поправила прядь над его лбом. Он стоял спокойно, чуть наклонившись к ней.
— Устал? — спросила она.
— Немного. С удовольствием сяду.
— Садись.
Они сели рядом у стола. Было почти девять. В кухне не осталось грязной посуды; чайник был ополоснут, вода на утро приготовлена, столешница свободна. Генриетта видела это по дороге и больше не возвращалась проверять.
Раймунд взял ее ладонь, повернул к себе и поцеловал пальцы. Она посмотрела на его рот, потом на глаза. Желание, мелькавшее весь вечер под чужими разговорами, сделалось отчетливым. Она знала этот его взгляд и все равно не сразу нашла, что сказать.
— Наверху коробки, — сказала она вместо этого.
— Знаю.
— Я сегодня хотела…
Она остановилась. Что именно хотела, оказалось не так просто договорить.
Он еще раз поцеловал ее пальцы и поднялся убрать полотенце на кухню. Генриетта взяла со стула свернутую дорожку. Ей нужно было наверх, но вместо лестницы она пошла за мужем.
Глава 18. Не до утра
Раймунд убрал сухой таз на полку и обнаружил на его прежнем месте ложку.
Не грязную. Сухую, вытертую, положенную туда им самим, когда на краю стола понадобилось место для чашек. Он повертел ее за узкую ручку, сунул в ящик к остальным и закрыл ящик с таким удовлетворением, словно именно ложка удерживала в кухне весь выпускной вечер.
Часы в гостиной уже пробили девять. Стол стоял на прежнем месте, пол под ним был вымыт, оставшееся угощение убрано. Чашки сохли. Завтра можно было войти сюда, взять хлеб и поставить чайник, не начиная с чужого праздника. Раймунд еще раз оглядел кухню, на этот раз не в поисках упущенного, а потому, что ему нравилось видеть законченное дело.
В дверях появилась Генриетта.
— Ты не находил мой гребень?
Он посмотрел ей на голову. Темно-русые волосы держались кое-как, закрученные над затылком, и из них торчал широкий роговой край.
Она проследила его взгляд, подняла руку и закрыла глаза.
— Не говори.
— Я ничего не сказал.
— У тебя лицо сказало. Совершенно отчетливо.
Раймунд подошел к ней, но гребень вытаскивать не стал. Положил ладонь на косяк над ее плечом и поцеловал в угол рта. Во время чая ему несколько раз хотелось именно этого: задержать ее, когда она проходила мимо, получить две минуты без чужого рассказа, без чашки между ними. Теперь чашек не было, однако она прижимала к себе свернутую дорожку со стола.
— Куда это? — спросил он.
— Наверх. В коробку с праздничным бельем. Наверное, туда. Если она еще так называется.
— У коробок теперь бывают перемены названия?
— У одной были. Я хотела положить туда зимние вещи, а нашла твои шнуры.
— Они для подвязки тубусов.
— Вот видишь. Коробка с праздничными тубусами.
Она засмеялась и прижалась к нему лбом. На секунду Раймунд почувствовал, как просто может закончиться этот вечер: они пойдут наверх, она распустит волосы, он наконец перестанет стоять в дверях. Но Генриетта уже отступила, расправляя дорожку. Скатанный край бил ее по коленям.
— Я только уберу это. И с постели надо снять две коробки.
Он взял у нее дорожку. Она не отдала, потому что в ту же секунду решила поправить свисающий угол. Получилось, что они оба держали ее с разных концов и смотрели друг на друга поверх тугого белого свертка.
— Мы опять что-то несем, — сказала Генриетта.
— Сейчас донесем.
Наверху было прохладнее. В малой комнате темнел угол дневной постели, в большой на краю широкой кровати стояли две небольшие коробки. Они перенесли их сюда, освобождая место для выпускного чая, и собирались разобрать еще до прихода гостей. Одна оказалась раскрытой: край шарфа, деревянная рамка и стопка перевязанных листов нависали над картоном. На полу у стены помещались еще три, уже закрытые. Вечером Раймунд проходил мимо них, не придавая значения. Теперь все пять выглядели делом, которое непременно следовало исполнить до конца.
Генриетта поставила лампу на комод и вынула из раскрытой коробки рамку.
— Это над моим столом. Я все еще не решила, где ему лучше стоять, здесь у окна или в маленькой комнате. Надо сначала понять высоту.
Раймунд машинально потянулся за стопкой листов.
— Тогда я пока отнесу это.
— Там старые упражнения. Их нельзя рядом с новыми, я иначе возьму не то. Давай я сейчас отделю.
Она села на край постели, взялась за тесемку. Он остался стоять с дорожкой на сгибе руки. Вниз, должно быть, следовало сходить за ножницами: тесемка затянулась, Генриетта подцепляла узел ногтем, все ниже склоняясь над ним.
Раймунд положил дорожку на комод.
— Я могу принести ножницы.
— Не надо, сейчас.
Он уже сделал шаг к двери и остановился.
Вот так они и проведут следующий час. Она будет разбирать упражнения, он понесет рамку, потом выяснится, что для рамки нужен другой гвоздь. Он подумает, что наконец