Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Девочка испуганно шмыгнула носом, заворожённо глядя в её спокойные глаза и плакать сразу перестала. Марфа послушно закивала, утирая нос кружевным платочком. Рита мягко подтолкнула её в сторону нянек, а сама направилась в учебный кабинет.

Там её уже ждал барон Остерман. Шеф дипломатии застыл у окна, как всегда педантично застёгнутый на все пуговицы.

— Княжна Мария Дмитриевна, — сухо начал он. — Нам ведомо, что вы сегодня на рассвете изволили самовольно распоряжаться на государевой половине. С каких пор наставница латыни берёт на себя смелость вмешиваться в медицинские назначения архиатра Блументроста? Ваши диетические бульоны и восточные морсы нарушают уклад. К чему сие поспешное вмешательство в лечение наследника после охоты? И почему вы так упрямо уклоняетесь от утверждённой мною программы Коллегии?

Рита выдержала его сканирующий взгляд.

— Моё вмешательство, барон, продиктовано исключительно заботой о том, чтобы у великого князя на сегодняшнем уроке не раскалывалась голова от похмельных приступов, — ровно ответила она. — Лекари Блументроста сушат его рвотными камнями, а мои отвары вернули цесаревичу трезвость мысли за три часа. Что же до программы, то Пётр Алексеевич должен изучать живую науку управления и ответственности, а не зазубривать мёртвые приказные титлы.

Остерман сузил глаза, пристально вглядываясь в её лицо со смесью глубокого подозрения и нарастающего интереса. Воздух в кабинете казался наэлектризованным.

***

Шумное объявление о грандиозном бале прогремело по залам Зимнего дворца внезапно, словно весенний гром среди зимы. Государыня Екатерина Алексеевна официально объявила о своём чудесном спасении от недуга, и кулуары империи мгновенно забурлили в предвкушении торжества.

Как они и договорились с маленькой Марфой в тот первый день, теперь они почти каждый день бывали в гостях у Натальи Алексеевны. За прошедшую с момента ночной экзекуции неделю эти тихие утренние встречи в анфиладе великой княжны стали для них привычным ритуалом. Иногда к ним присоединялся и сам выздоравливающий Пётр Алексеевич, увлечённо разбиравший чертежи Вобана под присмотром сестры. Сегодня они снова собрались вместе, чтобы обсудить парадные туалеты, шелка и фасоны робронов для большого выхода.

Однако в пахнущей мятой девичьей комнате их ждал неожиданный сюрприз. На широком бархатном кушете, лениво покачивая атласной туфелькой, уже восседала цесаревна Елизавета. Её светлые глаза горели опасным задором, а пухлые губы кривились в язвительной ухмылке. Завидев вошедшую Риту, она пренебрежительно отложила в сторону кружевной веер.

Обсуждение туалетов шло мирно. Наталья Алексеевна увлечённо перебирала образцы лионского бархата, а малютка Марфа вовсю уплетала засахаренные орехи с блюда. Рита спокойно вела беседу, когда пятилетняя Марфа вдруг звонко, на все покои захлопала в ладоши, сияя от искренней детской радости.

— А мамушка сказывала, что братец Ванечка оттого так громко бредил ночью про черноволосую ведьму, что влюбился без памяти! Он точно женится на нашей Марии Дмитриевне! У меня теперь будет самая настоящая, красивая ведьма в доме!

В комнате повисла секундная тишина. Наталья Алексеевна удивленно округлила глаза, а Елизавета Петровна от такой детской непосредственности прыснула со смеху. Лизка запрокинула голову, и звонко раскатисто расхохоталась.

— Ха-ха-ха! Ведьма! Ох, Марфа, уморила! Ведьма — вот уж точно! Лучше и не скажешь про нашу дражайшую наставницу! Прямо в самую цель!

Рита сохранила на лице спокойствие, лишь её пальцы чуть крепче сжали шёлковый платок. Она повернулась к расшалившейся девочке и ответила ровным тоном:

— Твоему братцу Ванечке, Марфа, сейчас полезнее думать о полковом уставе и горьких лекарствах, нежели о ведовских свадьбах. Передай ему, что ведьмы — создания капризные, и за непослушание могут превратить нерадивого гвардейца в дворового пса. Так что пусть лежит смирно и выздоравливает.

Наталья Алексеевна, мягко улыбнувшись, поспешила перевести разговор в более безопасное русло.

— Бабушка Екатерина Алексеевна устроила этот бал не просто так, — негромко произнесла великая княжна, разглаживая тяжёлую парчу. — Восемнадцатого декабря тётушке Елизавете исполняется семнадцать лет. Государыня желает, чтобы вся империя праздновала этот день рождения с величайшим размахом, невзирая на зимнюю стужу.

Елизавета довольно задрала подбородок, и её глаза хищно сузились. Улучив минуту, когда великая княжна отвлеклась на Марфу, цесаревна подалась вперёд. Её смех мгновенно сменился вкрадчивостью.

— Семнадцать лет, прекрасный возраст для танцев, Мария Дмитриевна. А вот для тайных ночных выездов время всегда опасное. Прошёл тут один прелюбопытный слух среди лакеев. Будто ровно неделю назад, в самую глухую полночь, вас видели уезжающей из дворца в наёмных санях. И какая странная гармония... Той же самой ночью из своих покоев загадочно отсутствовал и наш любезный князь Иван Долгоруков. Вы не находите сие совпадение весьма... интригующим для строгой наставницы? Неужто Марфа права, и вы тайно делите с ним не только учебные часы?

У Риты внутри всё сжалось от этого внезапного выпада, а сердце сделало кувырок. В голове мгновенно вспыхнул стоп-кадр: заброшенная баня на окраине, её мокрое исподнее и плачущий на полке Долгоруков. Коридорные ищейки всё-таки зафиксировали её ночную отлучку, и теперь Лизка, уязвлённая недавней встречей с Бутурлиным в нише, пыталась выкатить ей встречное обвинение. Приплетать сюда Лёвенвольде было нельзя. Граф оставался официальным фаворитом царицы, и такой намёк породил бы новые ещё более опасные слухи о её связях. А уж таи и до плахи недалеко.

Рита понимала, что выдавать свой испуг перед этой интриганкой было смертельно опасно, поэтому лишь посмотрела на цесаревну разочарованным взглядом, дескать и вы верите каким-то нелепым слухам.

— Слухи при нашем дворе, ваше высочество, часто сочатся такой примитивной глупостью, что обсуждать их благородным дамам просто зазорно, — с идеальной субординацией ответила она. — Князь Иван Алексеевич, как изволила плакать давеча малютка Марфа, занемог жестокой лихорадкой и всю неделю бредит в своей постели под присмотром домашних лекарей. А мои ночные перемещения, уверяю вас, цесаревна, продиктованы исключительно личными делами моей семьи.

Елизавета нахмурилась, вновь разворачивая веер и обмахиваясь им.

После обеда Рита вернулась в учебный кабинет. Урока латыни не предвиделось. Великий князь под предлогом восстановления сил пребывал в анфиладе сестры. Барон Остерман стоял у высокого окна, выходящего на заснеженную набережную, и неторопливо беседовал с грузным, богато одетым мужчиной в строгом заграничном камзоле. Судя по выправке, купцом или секретарём из Английского подворья.

Они говорили на английском языке. Рита тихо замерла у дверей, не желая мешать, и принялась безучастно ждать окончания аудиенции. Иностранец, иронично взглянув на неё, бегло отпустил скабрёзную лондонскую шутку из свежих британских газет:

«You know, she’s got a waist thinner than a bottle neck, hips broader than a cask. Practically her own tavern. In this world, that’s almost a survival skill»(Знаете, у нее талия тоньше бутылочного горлышка,