Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
Не ошибся гений!
Летаргия (Петербург, наб. Мойки, 12)
Ранним утром 16 февраля 1837 года отсюда, от дома, где скончался поэт, отъехали два экипажа. Вдова с детьми поэта, ее сестра Александрина и два их брата: Дмитрий и Сергей. Путь держали в Полотняный Завод, в калужское имение Гончаровых. Так, следуя завету поэта «Носи по мне траур два года, а потом выходи замуж, но только за порядочного человека», решила сама Наталья Пушкина, которая походила в те дни и на «ходячий призрак», и на «живой труп».
Дуэль, смерть Пушкина, отпевание, царское прощение поэту, хлопоты друзей и горе родных – все это описано не только с хронологической точностью, но и предельно реалистично. Однако что касается его вдовы, здесь и поныне многое выглядит фантастично, каким-то провидением, чуть ли не вмешательством высших сил.
Вот «летаргия», например – словечко, вырвавшееся у друга дома Пушкиных, у Веры Вяземской, в первую ночь после поединка поэта. Чудо ведь, чуть ли не забота самих небес!
Помните, врач Арендт уже сказал поэту, что рана его смертельна? Помните, что Владимир Даль посоветовал Пушкину для «облегчения боли» стонать, а поэт ответил: «Смешно же, чтобы этот вздор меня пересилил»? Но ночью, когда даже тайно спрятал под подушкой пистолет, чтобы застрелиться, не выдержал страданий и – закричал.
Этого не забыл никто. Никто – кроме Натали. Она, Александрина и Вяземская находились за тонкой дверью и все трое могли слышать даже «малейшие шорохи» в комнате поэта. Но, пишет Вяземская, как только он закричал, Наталья Николаевна вдруг… «провалилась в сон». Вяземская даже испугалась, не умерла ли. Но это была летаргия и длилась она – невероятно! – ровно столько, сколько стонал поэт. Жуковский скажет потом: «Что было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки…»
Вот что это? Случайность, божественная воля, непостижимая умом физиология? Или все-таки великая любовь? И гения Пушкина, и его гениальной – да, гениальной! – жены. Любовь и к их общим детям, наконец: к четырехлетней Машке, трехлетнему Сашке, двухлетнему Гришке и восьмимесячной Наташке, как звал их сам поэт. Вот кому нужны были и рассудок, и силы матери.
И второй факт. Она, кого свет уже заклеймил как «пустую кокетку», почему-то не захотела покидать этот дом, не дождавшись всего-то листочка бумаги. Листка со стихами Лермонтова на смерть поэта, ходившими уже «в списках». Впрочем, это «нетерпение сердца» еще можно объяснить; ей было дорого все, связанное с гибелью мужа. Необъяснимым здесь было то, что мы знаем ныне, а она умрет, так и не узнав. Что никому еще не известный автор стихов о дуэли, был, как теперь установлено, не только племянником Пушкина «в десятом колене», но и пятиюродным братом самой Натальи. И если помнить это, то уже неудивительна та встреча, которая состоится у них и о которой я еще расскажу.
Монашка… без монастыря (Петербург, Почтамтская ул., 12/6)
Обо всем этом невозможно не думать у дома на Почтамтской, где с осени 1838-го, после Полотняного Завода, поселилась с детьми и неизменной Александриной пушкинская вдова. Невозможно, потому что строже монастыря, чем собственноручно «выстроенный», трудно и вообразить.
Наталья не рвалась в Петербург, что делает ей честь. Ее заставила вернуться в город родня. В переписке ее братьев говорится об их тетке, которая «уже сняла дом, чтобы заставить сестер приехать». «Заставить» – именно этот императив употреблен в письме! Да, тут, на втором этаже этого уцелевшего дома на Почтамтской, поселилась вдова поэта с сестрой и детьми, а на третьем уже жили ее тетушка Софья Ивановна Местр (Загряжская) и ее муж, секретарь австрийского посольства Ксаверий де Местр. Резоны покинуть сестрам Полотняный Завод у родни их, конечно, имелись: надо было давать образование детям (старшей, Марии было уже 6 лет) и что-то делать с «засидевшейся в девках» 27-летней Азей, сестрой Натали.
Но, господи, что это была за жизнь у сестер, когда-то блиставших в Петербурге?!
«Таша и Сашенька не очень веселятся, – сообщал их брат Иван. – Они мало выходят и проводят все вечера в гостиной тетушки Местр, хотя и богато обставленной, но скучной до невозможности». Плетнёв, друг Пушкина, навестив их, написал: «Живут… монашески. Никуда не ходят и не выезжают… Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно возвышенное». А сама она в письмах сообщала, что «ничего особенно хорошего» сказать не может: «Все почти одно и то же, время проходит в беготне сверху вниз и от меня во дворец. Не подумай, однако, что в царский; мое сиятельство ограничивается тем, что поднимается по лестнице к тетушке». Через год напишет: «Здесь тягостно, чем дальше, тем тяжелее. Дети растут. Маше 8 лет, и пора доверить ее воспитателям. Но чем расплачиваться? На самое необходимое уже не всегда хватает. Подчас голова у меня идет кругом… Редки те дни, когда сердце у меня не щемит». Это подтверждала и Александрина: «Силы ей изменяют, она теряет остатки мужества, бывают дни, когда она совершенно падает духом…»
Изредка дом навещали родные и друзья. Был как-то отец Пушкина (пришел проведать внуков), бывала баронесса Евпраксия Вревская («Г-жа Пушкина меня просто очаровала») и уже упоминавшийся Плетнёв. А однажды на пороге возникло родное лицо из прошлого – «дядька» Пушкина, Никита Козлов. Он, служивший теперь рассыльным в «Современнике», принес восемь томов посмертного собрания сочинений поэта. Нет, царь не обманул и не обманет памяти Пушкина. Помните его записку: «Первое – заплатить долги. Вдове – пенсион, и дочери – по замужеству. Сыновей – в пажи. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей».
Все будет исполнено до буквы. Но радости да
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 94 стр.