Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин

Победа сердца (Петербург, Гагаринская ул., 16)

Вообще, все встречи были весной и все – в салоне Софьи Карамзиной. Тут, «за чаями Софи» на Гагаринской, Наталья Николаевна виделась с Вяземским, с Баратынским, с поэтессой Ростопчиной, даже с близким приятелем ее покойного мужа – Соболевским.

И тут она впервые увидела Лермонтова.

Не знаю, слышала ли она здесь чтение его поэмы «Демон», но все встречи до последней они «сидели по разным углам». Александра Арапова, ее дочь от брака с Ланским, вспоминала потом по рассказам матери, что только «один частый посетитель как будто чуждался ее, и за изысканной вежливостью она угадывала предвзятую враждебность… Матери, – пишет, – это было тем более чувствительно… но врожденная застенчивость, смутный страх сковывали уста». И лишь в последний вечер (12 апреля 1841 года), когда Лермонтов перед ссылкой на Кавказ приехал проститься с друзьями, преграда пала.

«Уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери, завладел освободившимся около нее местом и с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью… Он точно стремился заглянуть в тайник ее души и, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь… Мать поняла, что это исповедь… и простыми, прочувствованными словами пыталась ободрить, утешить его…

– Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям, – признался ей Лермонтов. – Я видел в вас только холодную неприступную красавицу… и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть ее обаяние искренности… Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не слишком самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом.

– Прощать мне вам нечего, – ответила она, – но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, мне отраднее оставаться при нем…»

Дом этот тоже цел. И там за полукруглым окном на последнем этаже и случилась эта встреча. Отсюда 12 апреля поэт и уехал на Кавказ, где через три месяца и три дня будет убит. И здесь же, прощаясь с друзьями, он, подойдя к тому самому окну, откуда, говорят, видна была тогда и Фонтанка, и Летний сад, и сочинил самый горький по символике экспромт, стихи «Тучки небесные…». Говорят, что при этом глаза его блеснули слезой!..

Это видела и Натали. Она не упомянет об этом, но, узнав о гибели поэта, грустно, однако счастливо заметит: «Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала… из-за красоты. Этот раз была победа сердца. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унес с собою в могилу…»

И горе, и радость! Нет, так могла сказать только она.

Увидеть… память (Петербург, наб. Мойки, 11)

Вдова Пушкина еще в Полотняном Заводе, «выписав себе» все сочинения мужа, честно призналась, что «пыталась их читать», но у нее «не хватило мужества: слишком мучительно они волнуют, читать его – все равно что слышать его голос, а это так тяжело!» Слова эти известны. Их даже пытались «использовать» против нее: дескать, «пустельга», могла ли она понять гения. Но никто почему-то не отметил, что из тысячи домов города она, разъехавшись в 1841-м с Местрами, выбрала для себя именно этот старый, тогда еще четырехэтажный дом лампового мастера Себастьяна Китнера.

Пишут, что переехала, чтобы быть поближе к ее тетке, Екатерине Ивановне, которая заботилась о ее детях. И – не обращают внимания на адрес: Мойка, 11. На то, что окна ее не только упирались через реку в Конюшенную церковь, где отпевали когда-то Пушкина, но и позволяли видеть на том берегу дом № 12, где жила она сама и где скончался поэт. А ведь это и значит – увидеть дорогую тебе память. Ровно так же, как годами раньше она «слышала» ее же – свою память, перечитывая сочинения мужа. Как тут не вспомнить Шопенгауэра с его формулой гениальности?..

Пушкин, как мы знаем, умер в пятницу. Но многие ли помнят, что ровно 26 лет после этого она каждую пятницу (!) не только одевалась в черное, но и держала траурный пост? Даже когда Натали оказалась как-то в провинции, где всю ее семью пригласили на прием, люди запомнили: когда «всех, наконец, позвали к столу», она тихо ушла «в другую залу и там ходила взад-вперед до окончания ужина». Память! Надо ли говорить, что в этом уже доме она что ни день водила Машку, Сашку, Гришку и Наташку (как звал их, повторяю, Пушкин!) молиться в Конюшенную церковь и – пройтись вдоль помудревшей уже Мойки мимо окон бельэтажа, где скончался их отец, где счастливо жила она сама и против которых, пишут, восхищаясь ее красотой, часто проезжал сам Николай I.

С царем, кстати, Наталья виделась. Они случайно столкнулись в Английском магазине (Петербург, Невский пр-т., 16/7), где оба выбирали подарки на Рождество 1841 года. Впервые после смерти Пушкина, через четыре года. «Милостиво поговорив с вдовой», царь, пишут, через ее тетку, Е. И. Загряжскую, пригласил ее вновь «бывать при дворе».

Ей это было без надобности, это больше было нужно Азе, которая получила шифр фрейлины и жаждала хоть какого-то успеха в поисках жениха. Иногда Натали сопровождала сестру на балы (той по правилам, как незамужней, нельзя было появляться на них без сопровождения либо высокородных теток, либо дамы-вдовы), но, как подсмотрел свидетель, она пряталась на хорах и сверху смотрела на танцы сестры. Однако однажды, и то лишь через год после приглашения, теперь уже по приказу двора, ей пришлось посетить костюмированный бал в Аничковом дворце (Петербург, Невский пр-т., 39).

К тому дню Наталье, жившей стесненно, тетка подарила наряд в «библейском стиле»: фиолетовый кафтан, широкие шаровары и легкое покрывало из белой шерсти. Немудрено, что, вступив во дворец, она настолько приковала к себе всеобщее внимание, что это заставило ее искать «укромный уголок». Увы, император сам нашел ее, подвел к императрице и торжественно провозгласил: «Смотрите и восхищайтесь!..» – «Да, прекрасна, – улыбнулась в ответ царица, – в самом деле прекрасна!..» И даже велела придворному художнику тут же запечатлеть ее в этом наряде: «для потомства».

Портрет этот не уцелел, но сохранились слова Пушкиной, сказанные потом дочери: «Мне легче было провалиться сквозь землю, чем выстоять перед всеми, точно впившимися в меня взглядами…» Она и позже, уже в