Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
Они и проживут в счастье все 19 лет, оставшиеся Наталье Николаевне.
«Мой добрый Пьер», «мой прекрасный муж», «душа моя» – так обращалась она к мужу. «Благодарю тебя за заботы и любовь, – писала Наталья в разлуке. – Целой жизни не хватило бы, чтобы их оплатить. В самом деле, когда я иногда подумаю о том тяжелом бремени, что я принесла тебе в приданое, и что я никогда не слышала не только жалобы, но что ты хочешь в этом найти еще и счастье, – моя благодарность еще больше возрастает, я могу только тобою восхищаться и тебя благословлять»…
Она привечала его друзей, болела за него, когда он, генерал, не чинясь играл во дворе с офицерами в лапту, надоумила его, когда жили в командировке в Вятке, вызволить из ссылки Салтыкова-Щедрина – и тот не раз бывал потом в их доме, наконец, молилась за отношение мужа к детям, к ее «малому народцу». «Мое призвание, – смеялась она, – быть директрисой детского приюта: Бог посылает мне детей со всех сторон».
Она родила Ланскому троих и к их теперь уже семерым прибавила, вообразите, еще семерых – приемных. Троих племянников Ланского, когда умерли их родители, двоих сыновей еще одного брата его, а также Левушку Павлищева, племянника Пушкина и сына друга его, Нащокина, который стал своим в их доме. И ведь с радостью писала мужу: «Если бы ты знал, что за шум и гам меня окружают, это бесконечные взрывы смеха, от которых дрожат стены дома». И впрямь ведь «чистейший прелести чистейший образец»…
…Она умерла в 1863-м, едва перешагнув за 50 лет. Умерла в доме по адресу кан. Грибоедова, 10. Я, увы, ничего не знаю об этом доме. Знаю, что Ланской, оставив полк, был одно время генерал-губернатором города, вернее, одного из трех районов его, знаю, что после служебной квартиры они, не имея своего жилья, снимали квартиры, знаю, что вместо почетного военного кладбища генерал завещал похоронить себя в их общей могиле. И знаю, наконец, что Бартенев, пушкинист, в некрологе сказал, что ее имя «долго будет произноситься в наших общественных воспоминаниях и в самой истории русской словесности…»
Пророчески ведь сказал.
От дома к дому
(все адреса Н. Н. Пушкиной в Москве и Санкт-Петербурге)
Москва:
До 1831 года – Бол. Никитская, 48–50 (не сохр.);
1831 год, февраль – май – Арбат ул., 53 (сохр.).
Санкт-Петербург:
1831–1832 годы – Галерная ул., 53 (сохр.);
1832 год, май – декабрь – Фурштатская ул., 20 (не сохр.);
1832–1833 годы – Бол. Морская ул., 26/14 (не сохр.);
1833–1834 годы – Пестеля ул., 5 (не сохр.);
1834–1836 годы – Кутузова наб., 32 (сохр.);
1836–1837 годы – Наб. Мойки, 12 (сохр.);
1839–1841 годы – Почтамтская ул., 12/6 (сохр.);
1841–1844 годы – Наб. Мойки, 11 (сохр.);
1844 год – (мыза Ланских) Энгельса пр-т, 4 (не сохр);
С 1844 года – (сл. кв. Ланского) ул. Труда 8/26 (сохр.);
До 1863 года – Грибоедова кан., 10 (сохр.).
Ночь перед казнью Кондратий Рылеев – первый из пятерых
Кондратий Федорович Рылеев (1795–1826)
Выдающийся русский поэт, создатель литературного альманаха «Полярная звезда», декабрист, с 1823 года – член Северного общества заговорщиков и один из главных организаторов и руководителей восстания 14 декабря 1825 года. Казнен по приговору суда на кронверке Петропавловской крепости Петербурга.
– Может, не будем запирать камеру? – спросил меня Марголис. – Мало ли?..
– Ну уж нет, – решительно возразил я. – Пусть все будет так, как в ту ночь…
Мы стояли с Александром Давидовичем, зав. отделом музея города, в самом глухом углу Зотова бастиона. Он только что открыл дверь одного из четырех восстановленных казематов Петропавловской крепости, где в 1826 году сидел декабрист Николай Панов. Да-да, тот самый 22-летний поручик, единственный, кто мог переломить ход восстания, имея шанс захватить Зимний. Тот, кто вывел из казарм 900 лейб-гренадеров, выхватил, как пишут, шпагу и с криком: «Побежим на выручку наших, ура!» – дважды бросал свое войско «в штыки», пробиваясь к Сенатской площади. Тут, в камере, он, уже приговоренный к вечной каторге, ждал, как и 97 других декабристов, гражданской казни, когда сорванные с него эполеты полетят в костер, а над головой его будет сломана шпага. И именно здесь, в его каземате, мне, тогда спецкору «Комсомолки», все-таки разрешили провести ночь на 13 июля 1986 года, в годовщину и гражданской казни декабристов, и повешения пятерых из них.
«И я бы мог…»
Пятеро смертников в Зотовом не сидели. В ту последнюю ночь все они были сведены в темницы Кронверкской куртины. Но там, увы, от прошлого не осталось и следа, там обосновались запасники музея: лакированный паркет, витая мебель, сотни экспонатов, гравюр и картин – и милые хозяйки. Там было уже не узнать, где располагался «14-й нумер», в котором писал свое предсмертное письмо Рылеев, а где «нумер 12», в котором по просьбе одного из декабристов пел в свою последнюю ночь Сергей Муравьёв-Апостол.
Засов за моей спиной звякнул в 22 часа, и я уже другими глазами оглядел «свою» тюрьму. Четыре грубо беленые стены сходились вверху в шатер. Потолка не было видно даже при свете керосиновой лампы – высоко, метра три-четыре. И вся площадь кельи – пять шагов на шесть. В углу русская печь: когда-то, говорят ее топили даже летом, на окне – кованая решетка. «Сохранилась с тех времен, – успел сказать мне Марголис, – в остальных камерах пришлось восстанавливать». Так что единственной недостоверностью здесь, если не считать принесенных мной трех свечей (на всякий случай), двух свитеров да прихваченной в запасниках оловянной кружки, были крашеные полы. Не просто струганые, как раньше.
Недостоверность?.. Главной недостоверностью здесь были время и мы – люди: двунадесятое поколение за минувшие полтора века. В чем-то другие, конечно, но в чем-то, наверное, и похожие на них, на людей «с прыгающей походкой», по словам Тынянова,