Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин

Ну-ка, подумалось (чего не пригрезится в Петропавловке?), найдите ныне хотя бы одного поэта, кто ходил бы, к примеру, по общественным приемным газет или адвокатским конторам и вызывался бы «за так» помогать посторонним людям?

Значит, у вождя восстания, «Шиллера заговора», как звали Рылеева, и впрямь болела душа за человека, захлестывала обида за других и… чесались кулаки! И ловишь себя на мысли: что же мы иной раз так легко забываем, что и наша жизнь одна, и она не черновик для случайного нашего окружения, не полигон для чьих-то экспериментов над нами?..

«И повесить-то не умеют…»

К пяти я уже почти задыхался от гниловатого духа подвала. Но когда вдруг услышал за стеной отдаленный гром, почему-то чуть не подпрыгнул. Как же все повторимо! Тогда под утро тоже был дождь. А этот – короткий, тихий, он в пять минут, словно на цыпочках, пробежал за окном по булыжникам – и пролился-то, казалось, только для того чтобы не испортить достоверности, правды годовщины. Да и говорили ведь, что три веревки оборвались потом как раз из-за того, что намокли под тем дождем…

Казнь запаздывала. Нет, хуже – запаздывали с ней. Помните, у Достоевского: «Приготовления тяжелы. Что же с душой делается, до каких судорог ее доводят?..»

Последний час их жизни и впрямь неописуем. Но не просто от жестокости, от «лютых подробностей», по выражению Вяземского. Он неописуем из-за расхождения в воспоминаниях и свидетельствах: не сходятся факты, не совпадают слова, спорят меж собой детали экзекуции и так противоречивы чувства, будто казнь уже на месте своем разделила людей на любящих их и ненавидящих.

«Когда они собрались, – вспоминал, например, некий „самовидец“, чей рассказ пролежит лет 100 в бумагах Михаила Чаадаева, – приказано было снять с них верхнюю одежду, которую тут же сожгли на костре, и дали им длинные белые рубахи и кожаные нагрудники (по другой версии – аспидные доски. – В. Н.) на которых белою краской написано было – „Преступник Кондрат Рылеев“ и т. д.». Только после этого их отконвоировали на дачу Сафонова, коменданта крепости, «шагах в ста» от виселицы, где причастили и где – ну, так рассказывают! – они увидели пять приготовленных для них гробов.

У эшафота их ждало высокое начальство. Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, генералы Чернышев и Бенкендорф, Дибич, Левашов, Дурново. Кто еще? Княжнин, сын драматурга, полицмейстеры Посников, Чихачёв, Дершау, начальник кронверка Беркопф, протоиерей Мысловский, фельдшер и доктор, 2 палача и 12 солдат-павловцев. Представляю, как с высоких седел смотрели генералы на идущих к эшафоту приговоренных, как, возможно, улыбались, кривясь, видя, что осужденные носовыми платками, продетыми в ножные цепи, придерживали свои же кандалы, чтобы легче, а может, и быстрее было идти. Куда – быстрее? К собственной гибели? В 23 года, в 30 лет и 33?..

Когда Чихачёв прочтет приговор, Рылеев скажет: «Господа! Надо отдать последний долг». Они опустятся на колени и перекрестятся. Короткое благословение Мысловского, после которого приговоренные «расцеловались друг с другом, как братья» и, повернувшись спинами, пожали связанные руки.

Всех поражало их спокойствие. Невероятно, но палач, по свидетельству Княжнина, глянув в упор в их лица, грохнулся в обморок. Его помощник, «бывший придворный форейтор (сегодня его имя известно – Степан Карелин. – В. Н.), совершивший какое-то преступление (и это известно – Карелин украл салоп. – В. Н.), согласился сделаться палачом. Если бы не он, то исполнение приговора должно было бы приостановиться».

Но нет! Все пятеро с трудом громоздятся на какие-то школьные скамейки (их бегом принесли солдаты, ибо веревки оказались коротки) и сразу бьет барабан, взвиваются флейты и «с нажатием пружины в эшафоте помост, на котором они стояли, упал…»

Мысловский, спускаясь с платформы, вспомнит потом: он «обернулся и с ужасом увидел висевших Бестужева и Пестеля, и троих, которые оборвались»…

Трое сорвались – это известно, это подтверждают все. Но вот кто? Я насчитал по крайней мере четыре версии. Наиболее достоверным признают как раз мнение Мысловского. Эти имена – Рылеев, Муравьёв и Каховский – были названы и в донесении, о них же сообщил в письме князь Вяземский, да и Пушкин придерживался этой версии.

«У Рылеева колпак упал, и видна была окровавленная бровь и кровь за правым ухом, – вспоминал свидетель. – Он сидел скорчившись, потому что провалился внутрь эшафота. Я к нему подошел, он сказал: „Какое несчастие!“» Декабрист И. И. Горбачевский напишет, что Каховский, пока приготовляли новые петли, «ругал беспощадно исполнителя приговора… ругал так, как ни один простолюдин не ругался: подлец, мерзавец, у тебя и веревки крепкой нет; отдай свой аксельбант палачам вместо веревки…» Якушкин заметит про всех троих: «Сергей Муравьёв жестоко разбился; он переломил ногу и мог только выговорить: „Бедная Россия! и повесить-то порядочно у нас не умеют!“ Каховский выругался по-русски. Рылеев не сказал ни слова…»

Его слова опровергнет, правда, молодой адъютант Голенищева-Кутузова. Он засвидетельствует: «Поднялся весь окровавленный Рылеев и, обратившись к Кутузову, сказал: „Вы, генерал, вероятно, приехали посмотреть, как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, что его желание исполняется: вы видите – мы умираем в мучениях…“»

Повторяю, единого мнения нет. Кто сорвался и кто что сказал – об этом даже в Сибири спорили восемь декабристов, оставивших воспоминания. Нам ли гадать теперь?..

А помост меж тем поправили и упавших, вопреки традиционному помилованию, вновь взвели под петли. Барабанный бой почти сразу известил: все наконец окончилось…

Из записей, сделанных мной в ту ночь:

Если бы меня попросили назвать главное нравственное качество, вскормившее декабризм, я бы назвал совесть. Совесть – не голова – думает в человеке об Отчизне. Но вот вам «определение» совести последнего из четырех предателей декабристов, того, кто накануне восстания донес на них лично царю, – Якова Ростовцева.

«Совесть, – писал он десятилетия спустя и, вообразите, в „Наставлении для воспитанников военно-учебных заведений“, – нужна человеку в частном, домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство…»

Вот так! Где, интересно, те воспитанники, которые усвоили эту «максиму»? И не они ли, часом, душили потом народовольцев, революционеров начала прошлого века и восставший против несправедливости народ? Вот она – четко просматриваемая и ныне историческая граница (или любили, или ненавидели), поделившая всю Россию, и вот идея, объясняющая феномен любого предательства и двоедушия.

«У нас все делается наизнанку, – написал другой умник. – В 1789 году французская чернь захотела встать вровень с дворянством и боролась из-за этого, это понимаю. А у нас дворяне вышли на площадь, чтоб потерять свои привилегии, – тут смысла нет!..»

Смысл? Смотря что понимать под ним. Парадоксально, но в