Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин

«Черный Капитан» Жизнь и смерть Дениса Давыдова

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

Поэт, писатель, гусар, генерал-лейтенант, партизан Отечественной войны 1812 года. Друг Пушкина и декабристов, он остался в истории русской литературы не только как автор военно-исторических работ и теоретических трактатов о партизанской войне, но и – главное! – как редкого таланта лирик, создавший новый тип героя: воина-патриота, человека деятельного, свободолюбивого, открытого.

Жребий был брошен. Лошади, – любовь Дениса – в седлах которых он сидел с пяти лет, с которыми за полвека провел больше дней, чем с самыми дорогими ему женщинами, чем с женой и детьми, друзьями и поэтами, – так вот, лошади на этот раз не спасли его. Он, якобинец и фрондер, франт и повеса, забияка и бретер, умрет отрезанным от мира, окруженным в глухом селе не французами, шведами или турками – паводком, непролазной грязью, непроезжими дорогами, непересекаемыми реками, всеми теми «не», которые еще вчера легко преодолевал и в России, и на Кавказе, и в разоренной Наполеоном Европе.

55 лет. Умер от инсульта. Это случилось на рассвете в сызранском сельце, в Верхней Мазе, в имении его жены в седьмом часу утра. Как умирал – неизвестно. Видимо, можно было спасти. Но жена Давыдова, мать шестерых его сыновей, сначала поскупилась гнать лошадей 25 верст в распутицу за врачом, а потом, когда поэт умер, полтора месяца не давала их – берегла! – отвезти его уже в Москву на Новодевичье, к родовым могилам. Такие вот дела!..

Впрочем, он, чьим девизом была фраза Вольтера «Моя жизнь – сражение», и после смерти ухитрится выиграть свой последний бой – постоять за Багратиона: за командира, генерала, героя 1812 года. История мистическая, почти детектив, я еще расскажу о ней. И может, мы поймем тогда, почему его, корнета, потом поручика, штаб-ротмистра, полковника, генерал-майора, а затем и генерал-лейтенанта называли всего лишь капитаном. «Черным Капитаном»…

Ночной визит

Это имя – «Черный Капитан» – одна из загадок его. Что это? Такого звания – капитан – не было у гусаров. Его вообще не было в русской кавалерии. И почему «черный»? Страшный? Таинственный? Неуловимый? Или – промышлявший ночью, под покровом темноты?

Ответ на этот вопрос знают сегодня единицы даже среди исследователей. Это я проверял! И убедился, в который раз убедился уже: мы мало знаем поэта – не школьного, не хрестоматийного. И мало знаем о времени его – веселой эпохе серебряных шпор, звона ледяных бокалов, дымящихся чубуков, грохота старых, почти игрушечных пушек и шепота флирта и с прекрасными тихонями, и со стихийными бунтарками света… Того уже света! Но ночь и впрямь всю жизнь была для Давыдова временем действия – не сна.

Именно глухой осенней ночью 1806 года в центре Петербурга, на углу Невского и нынешней улицы Восстания, едва не случилось, как сказали бы теперь, «громкое» убийство. Просто наутро город полнился слухами: то ли какой-то поручик лейб-гвардии гусарского полка застрелил фельдмаршала русской армии графа Каменского, то ли Каменский, только что назначенный командовать армадой против Наполеона, пристрелил в темном коридоре гостиницы «Северная» какого-то молодого человека. Шептались: поручику 22 года, он был исключен из кавалергардов за стихи (одна из басен была написана на несправедливую опалу Суворова), был сослан в провинциальный полк, потом, по милости государя, вернулся в Петербург, вновь был взят в гвардию и… надо же, опять попал в историю… Слухи, конечно, были и правдой, и неправдой. Поручику и впрямь было 22, и он – это точно! – был известен как дерзкий поэт, написавший несколько безумных стихов, в том числе и в адрес царя. Но все остальное – нет, уж извините…

(Из воспоминаний Дениса Давыдова): «Отчаяние решило меня: 16-го ноября, в четвертом часу пополуночи, я надел мундир, сел в дрожки и приехал прямо к фельдмаршалу… Все спало на дворе и в гостинице. Нумер 9-й, к коему вела крутая, тесная и едва освещенная лестница, находился в третьем этаже. У входа… маленький коридор, в коем теплился фонарь… Я завернулся в шинель и прислонился к стене в ожидании… Слышу, отворяется дверь, и маленький старичок, свежий и бодрый, является… в халате, с повязанною белой тряпицею головою и с незажженным в руке огарком. Это был фельдмаршал… Он озабоченно, хотя и бодро зашаркал в сторону отхожего места. Увидя меня… остановился. „Кто вы таковы? – спросил он. – Что вам надо?“ Я объявил желание мое служить на войне. Он вспыхнул, начал ходить скорыми шагами взад и вперед… и почти в исступлении говорить: „Да что это за мученье! Всякий молокосос лезет проситься в армию, когда я и сам не назначен к месту! Замучили меня просьбами. Да кто вы таковы? Какой Давыдов?..“ – „Сын Василия Денисовича, отставного бригадира. Полтавским легкоконным командовал“. – „Знавал твоего отца, – смягчился Каменский, – да и деда помню, в приязни с ним состоял“…»

Фельдмаршал Каменский вообще-то был крут. Он, например, только что приказал публично высечь арапником собственного сына, дослужившегося до полковника. Ужас! Да и Наполеона грозил привезти в клетке – «ровно Емельку Пугачева». Но к Давыдову, исстрадавшемуся, что в дальнем гарнизоне он уже пропустил половину войны, отнесся почему-то более чем хорошо. «Право, – сказал он мальчишке-поручику, – я думал, ты хочешь застрелить меня». Денис начал было извиняться, но граф перебил: «Напротив, это приятно, это я люблю, это значит ревность… горячая; тут душа, тут сердце… я это… чувствую!» И хоть фельдмаршал помочь ему не смог («По словам и по лицу государя, – признался он потом Давыдову, – я увидел невозможность выпросить тебя туда, где тебе быть хотелось»), упрямый Денис все равно окажется на фронте. Причем станет адъютантом самого Багратиона. «Как?» – спросите вы. Да времена были такие. И того, что порой не под силу было фельдмаршалам, легко достигали хорошенькие женщины. Давыдову поможет попасть на фронт «княгиня-полячка», черноокая Аспазия, как звали ее в свете, всесильная фаворитка Александра I, а в миру – премиленькая 28-летняя Маша Нарышкина, сестра друга Дениса, тоже гусара и к тому же князя – Бориса Четвертинского.

Она жила в доме, который и ныне стоит на Фонтанке (Петербург, Фонтанка, 21). Дом – это, конечно, слабо сказано. Дворец (где с утра до вечера толпились вельможи, послы, генералы), принадлежавший мужу Аспазии, обер-егермейстеру двора Нарышкину. Так